«Точкой сборки» станет Крым

Интервью Андрея Дмитриева с писателем Юрием Милославским

  
18718
Писатель Юрий Милославский
Писатель Юрий Милославский (Фото: предоставлено автором)

Русский писатель Юрий Милославский, ныне житель Нью-Йорка, уже традиционно для последних лет отметил свой день рождения на родине, в Евпатории. Многие годы Милославский прожил в Харькове. Им создан один из лучших литературных памятников этому городу.

Мне всегда казалось, что достаточно хотя бы этого абзаца из Милославского, чтоб читатель навсегда полюбил его прозу: «Циклопическая шелковица на противоположной Институту вакцин и сывороток стороне Пушкинской — шелковица, чьи корни распространились до поворота на Черноглазовскую — осыпала свои плоды сплошным, марающим подошвы кругом. Ягоды переспели и обрушились наземь, а черный сок их въелся в асфальт. Главное произошло почти месяцем ранее; но даже и до сих пор кое-что оставалось, уже повяленное, на верхнем ряду ветвей и время от времени обрывалось вниз. Размозженная мякоть высвобождала сахарный алкогольный пар, в среде которого витали неотгонимые осы — из тех, что прежде паслись при сатураторах у бюреток с сиропом».

В свое время Иосиф Бродский писал: «Непреклонность — вот, я уверен, наиболее подходящее определение, когда говоришь о писательском даровании Юрия Милославского. Мое восхищение его прозой продолжается вот уж десять лет, и уничтожится, полагаю, только разом со мною».

«СП»: — Юрий Георгиевич, еще два года назад вы в свой день рождения приезжали в Харьков. Теперь уже не тянет?

— Уж слишком грустно и горько было бы мне видеть сегодняшний Харьков, охваченный усобицами.

Сама по себе идея единовременного сосуществования украинского, русского и прочих языков не вызывает у меня ни малейших эмоций, — мы так жили в былые годы. Беда в том, что это стало частью политического безумия. В пределах, так сказать, культурного пространства, для меня перейти в разговоре от русского к украинскому и обратно — ничего не стоит. Это очень характерная черта нашей харьковской цивилизации. У нас всё нарочито национальное, чрезмерно ангажированное с этой точки зрения — вызывало в лучшем случае насмешку. В худшем случае тот, кто является носителем каких-то чрезмерных национальных публичных сантиментов и лозунгов, просто выпадал из компании. А уж какие-то национальные фобии, — хоть русо, хоть укро, хоть юдо, — за это могли и больно поколотить. Так было всегда в нашем старом добром Харькове. Харьковское общество формировалось на основе смешения культур и цивилизаций: старого Харькова, Дикого Поля… Я говорил и говорю, что есть такая национальность: харьковец (новое «харьковчанин» мне как-то не по нраву). Потому-то находилось очень мало людей, которые в здравом уме и трезвой памяти решались бы педалировать свое национальное происхождение. Сама попытка в компании лиц харьковской национальности заявить себя кем-то другим — выглядела глуповато.

…Последний раз, когда я был в Харькове, осенью 2013 года, мы посетили дом, где жил крупнейший наш харьковский поэт Владимир Мотрич, взошли на его террасочку. Я свято верю, что все эти ушедшие люди где-то там живут… Володя Мотрич выходит иногда, гуляет по Рымарской. Часть харьковской цивилизации. Леша Пугачев играет на гитаре, поет песни на слова Юлика Даниэля и Саши Черевченко. А вот прохаживаются все наши знаменитые художники, основатели харьковского авангарда, с которыми меня знакомил Вагрич Бахчанян…

«СП»: — Известная фотография 60-х, где вы втроем…

— Бах, Лимон и я? Это намечалась так называемая дворовая выставка харьковских авангардистов, на Сумской. И мы оказались в одном из дворов, где она должна была пройти…

Милославский, Лимонов, Бахчанян (Фото: предоставлено автором)

Вы знаете, мне почему-то кажется, что я больше не стану писать о Харькове. По-моему, я уже всё написал.

«СП»: — А о чем хочется написать?

— О двух очень ценимых мною людях, совершенно разных. Это покойные Владимир Емельянович Максимов и Андрей Донатович Синявский — ему в этом году исполнилось 90. Вы, может быть, слышали, что между ними в эмиграции существовала многолетняя жесточайшая вражда, вражда между «Синтаксисом» и «Континентом», доходившая до каких-то диких взаимных обвинений, носившая абсолютно сюрреалистический характер. И вот грянул 1993 год в России. И вот эти противники, будучи истинными русскими патриотами (независимо от градаций или вариаций патриотизма русского, любви к России) мгновенно объединились. Они обнялись. И вместе осудили массовое убийство русских людей. Это было как гром среди ясного неба. И этого им, конечно, уже не забыли. Впрочем, они быстро умерли…

Вражда для истинного патриота заканчивается, когда его Отечество в опасности. Они сразу забыли о ней. Она показалась им никчемной, необязательной, несвоевременной. Это очень важное событие. С точки зрения истории русской культуры. И стоит того, чтоб об этом когда-нибудь написать.

«СП»: — Вы часто повторяете словосочетание «харьковская цивилизация». В свое время вы посвятили Харькову и новеллы, которые названы «дворовыми песнями» и «городскими романсами», и повесть, и роман. В этой прозе мы можем найти харьковские архетипы, харьковский миф, харьковский колорит, уходящую натуру, — но не обнаруживаем «харьковской цивилизации». И только однажды ваш герой, следователь, непрерывно движущийся по неотложным харьковским делам, намекает нам на существование этой цивилизации, натыкаясь на ее архитектурные и исторические остатки… А что с ней собственно произошло?

— Термин «харьковская цивилизация» как-то во мне счастливо образовался, и я его пустил в обиход.

Харьковскую цивилизацию, как видно, постигло то, что постигло афинскую, антиохийскую… На Харьков ступила пята истории.

«СП»: — Харьковская цивилизация исчезла, как шелковица на улице Пушкинской. А в конце этой улицы, в нынешнем Молодежном парке, находилось старое кладбище. Оно тоже бесследно исчезло. Теперь там периодически ставят камень с мемориальной доской в честь УПА*. И так же периодически этот «памятник» разбивают или взрывают…

— Я это кладбище знал, как свои пять пальцев. Это было старейшее наше кладбище, где был похоронен цвет харьковской цивилизации — военный, административный, купеческий. Это было удивительной красоты место. Там были потрясающие, заброшенные, увы, склепы. Там нашли упокоение выдающиеся харьковские драматурги и писатели, актеры и военачальники, чиновники, ученые, инженеры. От давних времен — до Великой Отечественной, да и позже. И вот его разрушили. Уничтожили собственную память. Это произошло, когда я уже был в эмиграции. Издавна человек знал, что нельзя трогать места упокоения — погибнешь. Это верная смерть. Но злокачественная самоубийственная глупость — обычными средствами не лечится.

В столкновении разрушения и созидания сперва обязательно побеждает разрушение, чем бы оно ни являлось, какими бы словами ни прикрывалось, какие бы идеологические особенности ему ни приписывались… Когда народ говорит «ломать — не строить», в этом есть глубокий смысл. Деструктивное побеждает. Потом наступают понимание, страдание, трагедия, постепенно усваиваются какие-то иные коды, и начинается новое строительство. То есть за разрушением обязательно следуют, по воле Божьей, какие-то формы возрождения или — замораживания. Вот таким замораживанием, чтобы люди могли опомниться, был период Советской власти — «красной цивилизации». Я понимаю, что у нее есть трогательные защитники и такие же трогательные ниспровергатели. Но именно в этот период заморозки Господь даровал русскому человеку время и место для размышления: что же ты хочешь на самом-то деле, а?! Это длилось исторически ничтожный период, 70 лет. Не успели сообразить, что к чему…

«СП»: — Кстати, о заморозке. В происшествии, о котором рассказывается в повести «Лифт», читателю подбрасывалась универсальная метафора с трупом, хорошо сохранившимся за много лет?

— Я вынужден разочаровать читателя: это не метафора. Повесть именно о том, о чем она написана. Я долгие годы интересовался малороссийской демонологией, как она распространилась в пределах Дикого Поля. Для меня это очень важно. Так что события, о которых рассказывается в «Лифте», имели место, и не раз, в истории, так называемой прикровенной культуры. В Харьковской губернии (а потом — области) по каким-то причинам эти древние силы проявлялись очень интересно. Еще в 20 веке, например, здесь существовало то, что многие уже и не помнили: свадебные обряды «перерва», «перезва», всякие демонические ритуалы. Тогда же в Харьковской губернии отмечались, к примеру, такие явления: зажившегося старика «на лотке» зимой спускали в заснеженный овраг, — чтоб он там тихо замерз, не мешал семейству.

«СП»: — Главные герои рассказа «Последний год шестидесятых» и повести «Лифт» — милиционеры. Один из них озвучивает конец эпохи, другой — можно сказать, представительствует за свою эпоху…

— И обоих случаях мы наблюдаем столкновение жизнеохранителя или правоохранителя, к которым я отношу полицейское сословие (я с большим уважением отношусь ко всем, кто занимается охраной правопорядка, в любой стране мира), — с механизмами жизнеразрушения. Если в повести это жизнеразрушение исходит от сил бестелесных, то в рассказе простодушный человек, «мент», ведущий следствие по какому-то беглому жулику, сталкивается уже случайно в гостинице с человеком, который несет в себе разрушительные начала, свойственные так называемой интеллигенции.

«СП»: — Что получается, Юрий Георгиевич? С одной стороны, в повести «Лифт» и рассказе «Последний год шестидесятых» — вполне симпатичные образы советских правоохранителей, о которых серьезная литература вот уже четверть века предпочитает высказываться уничижительно. С другой стороны — в романе «Укрепленные города» диссиденты-правозащитники показаны в неприглядном виде. Мы имеем дело с новейшей «охранительной литературой»?

— Пожалуй. Если милиционер, то он — пьяница, взяточник, хулиган, бандит, садист. Хотел бы я посмотреть на этих авторов, вышедших погулять по улицам ночного города, если бы там не было этих кошмарных полицейских, «пьяниц-взяточников»…

Об упомянутых правозащитниках. Я думаю, что пришло время назвать вещи своими именами. Есть замечательное двустишие (с отсылкой к Псалтири), которое принадлежит, как говорят, протоиерею Всеволоду Чаплину. Звучит оно так: «Человек, яко трава. Вот и все его права». Нужно помнить: даже революционные французы говорили о правах человека и гражданина. Права гражданина, разумеется, существуют, и их надо соблюдать и защищать. А существование так называемых исконных прав человека — это фикция. У человека нет никаких прав. У него есть только обязанности перед Богом и ближними. Перед семьей, перед каждым прохожим. На этом стоит мир.

Если вы обратили внимание, все эти оболваненные революционные студенты из романов Достоевского (вроде тех, из «Идиота». что пришли вымогать деньги в эпизоде с «сыном Павлищева») постоянно повторяют: права, права, вы имеете право, мы имеем право… Не имеем! У человека есть обязанности, а прав — нет. Зато у него есть привилегии: денно и нощно биться лбом под крест Христов и настойчиво просить, даже требовательно просить Бога, чтоб Он ему помог.

Кстати, это косвенная тема и моего недавнего романа «Приглашенная». В книге присутствует некое учреждение, которое занято экспериментами по усовершенствованию осуществления прав человека. В числе жесточайших нарушений прав человека там называется смерть. У человека забирают жизнь. Безобразие. Это ведь тоже исконное право человека — никогда не умирать. Ну, и как — получается?

При этом требовать от человека, чтоб он был умнее своей эпохи или своего культурного пространства — это слишком серьезно и никому практически не дано. Любой из нас разве не был подвержен тем или иным соблазнам, в том числе соблазну защиты несуществующих прав человека?

«СП»: — Когда вы почувствовали фальшь той среды, о которой говорится в «Укрепленных городах»?

— Фальшь той среды, которую следует назвать, по С. А. Рачинскому, нижним господским слоем (н.г.с.), я почувствовал относительно поздно, уже в эмиграции. Я этим внимательно и старательно занимался, пытаясь понять: что же это за сословие. Недавно опубликована в «Камертоне» моя статья «Паралитературный процесс», где я касался вопросов существования нижнего господского слоя, так называемой интеллигенции. И тут же появилась статья о подобном сословии в Венгрии. Меня это не удивило. Австро-Венгерская монархия достигла достаточно солидного возраста. И в ней тоже нарастал нижний господский слой этой, так называемой интеллигентно-экспертной среды.

Но слово «фальшь» здесь не подходит. Это сословие. Выражаясь «по-марксистски», отношение н.г.с. к средствам производства следует характеризовать как безразличное. Лишь бы эти средства производства работали на нижний господский слой, на интеллигенцию. Интеллигенция никогда не стеснялась и не стесняется брать деньги, где угодно и от кого угодно. Это ее совершенно естественное сословное состояние.

«СП»: — Этот ваш скепсис распространяется и на современную отечественную словесность?..

— Нет легкого выхода из сегодняшнего положения. Те культурные реалии, которые мы сегодня наблюдаем, не являются случайными. Они порождены последними двумя-тремя столетиями развития европейской культуры. К сожалению, и русскую культуру в последние десятилетия постигли особого рода метаморфозы. Русская литература отчасти разочаровала своего читателя. И он от нее отхлынул, как покупатель, которого обманули в магазине. Но в эпоху разрушения очень важно переходить к эпохе созидания при каждом удобном случае. Строго говоря: наше дело сочинения сочинять, и чтоб они были хороши.

По этому случаю мы с замечательным молодым писателем Платоном Бесединым затеяли новый международный фестиваль русской литературы, «Литературный равелин». Я съездил к нему в Севастополь, где не бывал четыре десятилетия. Наш первый, «пилотный», фестиваль мы планируем провести в уже в нынешнем декабре. Это будет своего рода итогом года литературы.

Наш фестиваль отчасти призван вернуть доверие читателя к отечественной словесности, попытаться исправить огрехи, помочь вернуться к традиционному, иерархическому пониманию ценности литературного явления. Отбор будет сугубо качественный. То есть, нам важно открыть заново «гамбургский счет». Мы надеемся: возникнет нечто такое, что поможет изменить ситуацию к лучшему. Крым был именно тем местом, где завязалась русская православная цивилизация. Здесь же логически завершилась история старой России. Мы уверены, что Крым должен быть точкой сборки, где и начнется — возобновится! — собирание русской культуры.


* В ноябре 2014 года Верховный суд РФ признал экстремистской деятельность «Украинской повстанческой армии», «Правого сектора», УНА-УНСО и «Тризуба им. Степана Бандеры». Их деятельность на территории России запрещена.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня