Общество

Одно слово: жертва

Христианство как метод

  
8023

а бывают ли книжки не про писателей?

Меня всегда удивляло: почему христиане канонизируют одно только духовенство? За известными исключениями — юродивые, князья, — почти все святые — это священники и монахи. Словно бы на человеческой святости нужно поставить церковную печать, оформить ее, как анкету с обязательными пунктами, — пострижен, рукоположен, возведен, основал монастырь, отремонтировал монастырь, построил собор, вот на этом месте молился, здесь служил литургию, потом закопали, потом откопали, потом потеряли, потом опять нашли и опять положили на видное место в храме…

А почему, собственно, святым не может оказаться какой-нибудь Степанов Василий Кузьмич, по профессии — заведующий складом, преподаватель ботаники, сторож на обувной фабрике?

Может, торжественно ответили бы мне официальные лица. Конечно же, может. Но о нем мы не знаем, а вот про митрополита Варфоломея, который нам тут все так чудесно отремонтировал, и так всеми мудро командовал, — мы как раз знаем. Поэтому…

Нет, я не верю.

Это похоже на литературу, обязательным условием существования которой было бы делать героем романа или рассказа непременно писателя, ну, в крайнем случае, журналиста или редактора. Да хоть корректора в издательстве, на худой конец, лишь бы он «имел отношение к цеху».

Но ведь литература — это не слова о жизни писателей. Литература — это слова о жизни кого угодно и чего угодно, но — устроенные, соединенные литературно, а не как инструкция по пользованию соковыжималкой. Литература — не цех, а метод.

И христианство, возможно, тоже — именно метод, а не сообщество благообразных людей с бородами и в рясах, живых и мертвых начальников, строгих — и тех, что подобрее, начальников, которые сначала служат литургию и делают ремонты, а потом лежат в украшенных ящиках по монастырям и кафедральным соборам.

Нет, я не хочу сказать, что среди них нет святых. Я хочу сказать, что святые — не только они.

И, если продолжить думать про то, что христианство — это метод, то хочется задать еще один вопрос.

Меня всегда удивляло: почему христиане считают христианами только самих христиан?


те, которые верующие, — те неверующие?

Есть банальное чувство, не только мое: видишь какого-нибудь глубоко верующего — как следует из его объяснений — раба Божьего, причем этот раб Божий обычно обильно увешан премиями и орденами, галстуками, крестами, кабинетами, должностями, выигранными тендерами на постройку ста тысяч квадратных метров офисной и жилой площади, и настроен всегда так решительно-строго, он человек важный, он знает какую-то очень значительную, увесистую, как аргентинский стейк, правду о смирении и духовности, о традициях и о тысячелетней Руси, — но тут тебя начинает стремительно тошнить от этого стейка, духовность не лезет, и хочет обратно, пусть даже и прямо на пол…

Да ну его к черту. Уберем ордена, кабинеты, девелопмент, все это лишнее, сатирическое, щедринское сопровождение. Пусть это будет человек бедный, без штукатурки, и даже хороший. Пусть это будет «публицист умеренно-прогрессивных взглядов, выступающий за все хорошее в рамках действующего законодательства». И все равно, когда он начинает излагать свои «аргументы в пользу здравого смысла», все эти острые соображения о том, как надо слушаться папу с мамой и товарища начальника, критиковать, но не клеветать, наказывать грешников и вознаграждать праведников, а еще исправлять отдельные недостатки, потому что лучше молиться и ходить в кружок выжигания по дереву, чем пить, курить и ширяться в подворотне, не правда ли, так что давайте все согласимся с тем, что разумное обсуждение проблем — это одно, а хулиганство и кощунство — совсем другое, а это значит… он, кстати, может рассуждать довольно долго.

А стейк все-таки просится обратно.

Ох, а ведь есть еще и православная литература. Так называются книги, которые пишут сентиментальные, средних лет дамы, и еще деловые, но с хитринкой, живинкой и веселинкой (хорошие слова? зато подходят) священники, и на обложках этих книг всегда шумит березка над дорогой к храму, и всегда рассказывается о том, как один мальчик был нехороший, дома не ночевал и вообще наркоман, а потом исправился, постригся в монахи и теперь даже отремонтировал целый монастырь, где-то достал кирпичи и цемент, вот молодец какой, его и губернатор наградил, и архиерей наградил, так и вы, дорогие читатели, сами когда-нибудь; а еще я так волновалась, так волновалась перед своей первой исповедью, ведь я не знала, сказать ли мне отцу Герасиму, что я до конца не уверена, выходить ли мне замуж за Васю, хотя Вася — он такой хороший, и такой верующий, но в моем сердце тогда еще жил некий Петя, ах, этот Петя, и я так боялась, что отец Герасим рассердится и меня прогонит, но все-таки шла к нему, даже бежала к нему темным субботним вечером, забыв накинуть шубку, которую папа привез из Чехословакии, и луна серебрила дорожку к древнему собору, но отец Герасим оказался такой светлый пастырь, и меня выслушал, и улыбнулся, и не прогнал, и с тех пор…

Стейк, повторяю, просится обратно.

Но бывает и наоборот.


а те, которые неверующие — те, наоборот, верующие?

Да, бывает и наоборот.

Читаешь ты, например, одного русского писателя — хоть и сына священника, но революционера и атеиста. Этот писатель — человек трудный и злой — совсем не пишет ни про березки, ни про купола, ни про луну, которая посеребрила дорожку к храму, ни про то, как все Бог мудро устроил — почти как митрополит Варфоломей с его вечным ремонтом тысячелетней Руси, — а именно, устроил так, что грешники наказаны, а праведники торжествуют, и если вы хулиганите и дома не ночуете, то мы вам орден не повесим, но зато если вы вовремя подогнали машину цемента… И про все хорошее в рамках действующего законодательства он тоже не пишет.

Зато пишет про то, как два человека — давно забывших, кем они были, зачем, — ночью разрывают свежую лагерную могилу, а потом стаскивают с еще не разложившегося покойника белье, чтобы наутро обменять его на хлеб. И никаких «выводов» не делает из этой истории писатель, нет там никакой морали, благочестивой или еще какой-нибудь. Просто «белье мертвеца согрелось за пазухой Глебова и уже не казалось чужим» — вот и все.

А в другом месте он пишет о своем отце-священнике. О том, как они с женой доходят от голода, и священник велит жене достать топор, и рубит топором свой священнический крест, и отправляет ее с куском креста на рынок, опять же за хлебом. Неси топор, говорит он ей, когда она плачет и протестует, — и хотя все, кто знают что-нибудь о русской литературе, знают эти грандиозные слова, но я не могу удержаться от того, чтобы не повторить их еще раз, — неси, неси, говорит он ей, разве в этом бог?

И снова морали нет, а просто священник в финале идет доить козу.

Или иначе.

Другой писатель — и даже уже не писатель, а воспитатель целого поколения русских мальчиков, самых лучших русских мальчиков на границе двадцатого и двадцать первого века, и тоже безбожник, конечно, — написал о смерти своей матери.

Текст свой об этом он назвал так — «У трупа старухи». Писатель подробно рассказывает о огрызках металлических зубов, которые торчат изо рта почерневшей старухи. Рот у нее не закрывается, вот они и торчат. Писатель рассказывает и о том, как ее укладывают в гроб, и как ее везут в крематорий, и с какой уверенностью и веселым мастерством, свойственным продолжающейся жизни, соседские тетки режут на кухне поминочные салаты. Писатель, сравнивающий свою мертвую мать с коркой черного хлеба, — очевидно, не плачет по ней. Но во всем этом холодном, патологоанатомическом описании нет ни сведения счетов, ни обиды, ни мести, ни эпатажа. Зато там есть что-то другое — то, из-за чего не получается возмутиться «трупом старухи». Словно бы автор, демонстрируя чувства настолько нечеловеческие, делает так вовсе не потому, что он этого человека — свою мертвую мать — совсем не любит, нет, любит, и из других мест того же текста хорошо видно, что любит. Скорее, он поступает так потому, что сам он — уже не вполне человек.

Но кто же он, в таком случае?

Оставим в покое писателей.

Девушка-атеистка. Сидящая в тюрьме за оскорбление нравственности, духовности и тысячелетней Руси девушка, которой уже так мало, в сущности, осталось сидеть — вдруг создает себе большие проблемы. Девушку не устраивает, что заключенные работают по шестнадцать часов, а зарплата у них — рублей, например, сто в месяц, словно бы 1984 год, одновременно оруэлловский и календарно-советский, все длится и длится. Девушка против издевательства над заключенными, ну а заключенные, как и следовало ожидать, — против девушки. Им ведь не нужно, чтобы им благодетельствовали протестами и голодовками, им нужно, чтобы все было тихо, потому что когда все тихо — начальство бывает и снисходительным, а это значит, что их не бьют, и можно даже по расписанию ходить в туалет. А зачем ходить в туалет часто? Зачем ходить в туалет, когда захочется? Нет, это уже лишнее, согласитесь.

Думаю, из всего вышесказанного уже понятно, что девушка и в самом деле оскорбила тысячелетнюю Русь.

Но для чего-то ведь ей это нужно — неожиданно защитить свое и чужое право сходить в туалет. Разумеется, для того, чтобы о ней еще раз написала газета «Монд», ответит на это тысячелетняя Русь. Выходит, девушке льют кашу на голову в тюремной столовой из-за того, что ей нужна статья в газете.

Но что, если дело здесь в чем-нибудь совсем другом?

Что если все эти люди — первый писатель, второй писатель, та девушка, — выбрали для себя один способ жить, один метод?


христиане и мясные машины

Христос, как известно, пришел в этот мир не для того, чтобы быть в нем земным царем, не для того, чтобы заседать в синодах и синедрионах в качестве законоучителя, не для того, чтобы исправить отдельные недостатки, посеребрить лунным светом дорожку, отремонтировать храм, вовремя подогнав машины с кирпичом и цементом, благословить тысячелетнюю Русь и получить орден, духовность и автомойку.

Христос пришел в этот мир, чтобы принести себя в жертву — и чтобы именно через эту добровольную жертву в мир пришло Воскресение и спасение всех живущих.

Но, если Бог это жертва, то и соединение с Ним можно установить только с помощью жертвы.

Она, эта жертва, — и есть тот самый метод, выбор которого создает из человека христианина. Создает христианство из человека, так будет точнее.

И я подозреваю, что рамки того, чем человек может жертвовать — и жить в Боге, тем самым, — много шире хорошего, но стандартного набора из раздачи денег и, как было принято называть такие вещи в России начала девяностых, «гуманитарной помощи». Так, писатель номер раз, будучи талантливым человеком в сложных условиях, пожертвовал своим комфортом в качестве литератора и обывателя, а во многом и своим психическим здоровьем, — во имя варварской, безобразной правды не столько о «преступлениях Сталина» (за этим — в журнал «Огонек»), сколько о зверской стороне человеческой природы и максимальной глубине зла и отчаяния, какая только возможна. А писатель номер два, сделав из себя, модного и благополучного парижского романиста, единственного в России девяностых и двухтысячных последовательного врага новой системы, воспитателя подростков, не пожелавших идти в офисно-маркетологические комсомольцы, — бросил в печь, готовившую это превращение, вообще все свои прежние привязанности, просто перестал жить в каком-то смысле. Плохо переступать через родителей во имя «борьбы»? А не это ли можно найти в тех житиях, которые — не про «видных государственных деятелей» и «благоустроителей хозяйственной жизни», а про монахов-аскетов?

Ну а девушку, на которую в тюремной столовой льют кашу, потому что она говорит вслух, что заключенные могут прервать работу и пойти в туалет — и комментировать нечего. Будь она хоть тысячу раз атеисткой — Бог действует здесь и сейчас через нее, а не через бородатого артиста разговорного жанра, рассказывающего о том, что тюрьма — не курорт.

Обобщу.

Христианство — эта странная, даже неадекватная религия, — пытается объяснить нам, что тот, кто хочет жить — тот умрет, а кто умрет — тот будет жить.

Это не очень приятно слушать.

Потому что из этого следует, что естественное человеческое желание быть «человеком» — то есть следовать здравому смыслу и своим интересам, держаться за разумный эгоизм, создавать вокруг себя зону комфорта и физической (и уж тем более психической) безопасности, делать добро в меру, охранять коллективные идентичности деревенских и городских, русских, китайских и марсианских, мужчин и женщин, детей и родителей, заниматься девелопментом, награждением праведников и выжиганием по дереву, ну и так далее в том же духе, — это строительство ада. Девелопмент смерти.

Но взамен всей этой деятельности «мясных машин», по точному определению Владимира Сорокина, — странная религия предлагает человеку другой метод жизни. Метод, который, видимо, работает не только в пространстве «морали» или в пространстве «физиологии», а — везде одновременно, будучи чем-то вроде моральной физиологии или физиологической морали, хоть это и диковатые речевые конструкции.

И этот метод таков: чем больше человек добровольно отбирает у самого себя в мире здешнем, тем больше в нем жизни вечной, и не как идеи, а как материальной субстанции.

Очень важно понять это правильно. Речь идет не о «вере», не о «религии», не о каких-то партийных присягах на верность чему-то потустороннему вместо сиюминутного. Нет, речь идет именно о биологическом превращении мясной машины в какое-то другое, и в чем-то даже страшное существо — страшное потому, что человек так далеко удалился от замысла о себе, что этот замысел может и напугать его, — существо, которое старательно уничтожает свое прежнее сознание, свое прежнее знание о себе — таком нормальном, таком мясном, — для изготовления из себя вещества Бога, какого-то, поминая физику всуе, божественного антивещества.

Помните стейк, который просился обратно?

Христианство как метод — это когда человека тошнит «человеком», и он выходит, а из того, что осталось, и образуется христианство.

Впрочем, когда оно образуется, — ему уже все равно, как именно называться.


а ты кто такой

А теперь самое время подойти к ответу на важный вопрос, заданный некогда одним известным русским юродивым, М.С.Паниковским, — а ты кто такой?

Потому что если на него не ответить, то автор будет вынужден подписаться — «публицист умеренно-прогрессивных взглядов, выступающий за все хорошее в рамках действующего законодательства». Что во многом правда — и все-таки.

Правильный ответ прост: никто.

Я ничем не пожертвовал, и христианство во мне не образовалось.

Я даже физикой в школе не занимался, и термин «антивещество» употребил просто для красоты, а не потому, что действительно знаю, что это такое. Так и со всем остальным.

Жертвовать — страшно. И я боюсь.

И нет у этого текста утешительного, закругляющего конца.


Фото: ИТАР-ТАСС/ Павел Смертин

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Игорь Рябов

Руководитель экспертной группы «Крымский проект», политолог

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня