18+
среда, 23 августа
Мнения

Между законом и художеством

Владимир Карпец в память о Петре Паламарчуке

  
729
Петр Георгиевич Паламарчук
Петр Георгиевич Паламарчук (Фото: temples.ru/palamarchuk)

Так получилось, что из дней жизни одного из самых жизнелюбивых русских писателей конца прошлого века Петра Георгиевича Паламарчука (1955−1998) наиболее запечатленным был день его смерти, которым были чреваты полностью и целиком последние два его земных года.

В русской словесности наиболее точно, спокойно и реалистично о смерти сказал Максимилиан Волошин: «Это просто переход из одной комнаты в другую». Примерно одинаков для всех и сам процесс этого перехода: является некое существо — Ангел смерти или просто Смерть, причем описания ее в сказках и легендах как скелета с косой абсолютно точно — и начинает разрезать тело по членам. Внешние этого, конечно, не видят, и им кажется, что перед ними лежит застывший покойник, начинающий свой путь преображения — гниения, путь «червя неусыпающего». Это тоже так, и это необходимо, но и у души, разлученной с «братом-телом», начинается собственная судьба — она проходит по своим НЕТ-ДА и, запечатанная образом собственной смерти, пребывает среди них в остановленном, вне времени ожидания чаемого нами Воскресения мертвых, когда, преображенная в стихиях, ей явится, подобно жениху-царевичу, ее собственная же плоть. Вопрос, может быть, вообще не в состоянии «после» перехода, а в том, чтобы не сорваться «перед ним» и «во время» (время, разумеется, условное) этого перехода, избегнуть коего могут только очень, очень немногие, те, о которых сам Победитель Смерти сказал, что они не узрят смерти вовеки.

Именно так — «НЕТ-ДА» — и называется предпоследний и, несомненно, лучший роман Петра Паламарчука, в котором под маской «запьянцовской подруги героя — Нины» (как аляповато мазанул в аннотации некий издательский лудила) странствует по земной юдоли и покидает эту юдоль его собственная душа. Между прочим, в нашем древнейшем, пеласго-этрусском языке Нина означает цвет Неба. «Цвет небесный, синий цвет полюбил я с малых лет…»

Умер раб Божий Петр накануне праздника Сретения Господня и Недели о блудном сыне, однако еще в седмицу о мытаре и фарисее, в субботу, в девять утра. Печать образа.

Праздник Сретения был его любимым. Каждый год мы с ним в этот день распивали бутылку хересу, а порой и не одну.

Петр Паламарчук еще от ранней юности расстался с комсомольскими да и с либеральными иллюзиями и стал православным христианином. Более того, он всегда был монархистом и неисповедимыми путями Промысла, а может быть, благодаря своей «хохлацкой» хитринке, умудряясь как-то сохраняться в одном из так называемых политических вузов Москвы, писал диплом (без ссылок на «единственное учение»!) о международно-правовом режиме русской Арктики, основываясь на идеях адмирала Колчака и предваряя довольно занудную правовую материю словами о необходимости арктических исследований для будущего государства. Пойди он этим путем дальше, может быть, не было бы сейчас цены ему в Аналитическом управлении Генштаба, тем более, что и дед маршал, и отец Герой Советского Союза…

Но еще он был художником. Причем тогда, в юности, — художником подлинным, умудрявшимся в своих ранних повестях и рассказах «сочетать не сочетаемое», как в праздник Ивана Купалы — Иоанна Крестителя сочетаются строгий пост и неистовое гулево. Отголоски этих повестей сохранялись в его прозе до самого конца, и поэтому особые ревнители морали, хотя и признавали его своим, но поглядывали косо…

Дело здесь в очень простом. Православие совершенно справедливо требует от христианина только двух образов, двух путей. Первый — «ангельский», монашеский, иноческий, иной. Путь не от мира, который только и есть, по определению святых Отцов, «истинное художество». И второй — жизнь в миру, путь многодетного, хозяйственного отца семейства, в поте лица и с молитвой добывающего хлеб насущный, Путь, при котором «не до художеств». Поэтому, не отрицая, подобно графу Толстому, искусства вообще и снисходя к человеческим немощам, Церковь сегодня предпочитает в искусстве (и справедливо, если исходить из Ея основной цели — спасения от «мира, плоти и диавола») трогательную посредственность погружениям в бездну. Нилус и Шмелев для последовательно православного всегда предпочтительней Рембо и Цветаевой. Так сложилось, по крайней мере к ХХ веку, когда оказалось почти утрачено напрочь древнее художество «плетения словес», «прогласов», многосмысленных летописей-хроник, знаменного пения, «физиологов» и «хожений».

Однако путь художника изначально отличен от пути строго религиозного, и противоречий здесь никогда не замазать, не скрыть и не смешать ни хамам от «модерн арт», но и не авторам благонамеренных брошюр о том, будто бы «Пушкин — наследник русской святости», а Чайковский был девственником. Это приходится осознавать трезво и безо всяких эмоций. Путь истинного художника — это путь аномии, беззакония. Художество не каноническое, не аскетическое — это всегда «левый» путь, путь блудного сына (во всех смыслах этого понятия). Это не мужественное шествие к общему Раю, но сугубо личная (и тщетная) попытка обрести Рай «здесь и сейчас» — в самостоятельном (следовательно, демиургическом) творении ангельской красоты или же «лилового срама», в безумии вакхическом, в платоновском пире, в грешной любви… Потому из художников часто произрастают «политические экстремисты» (на самом деле просто люди, идущие во всем до конца) — как левые, так и правые. И надо говорить ясно и твердо: это не хорошо и не плохо, это так.

Куда ведет тот путь в конечном свете, нам знать не дано. Ясно одно — всякий подлинный художник пребывает «на стране далече», а тот, кто пытается идти по двум противоположным путям сразу, не приходит никуда.

Петра Паламарчука разорвало. Когда-то, в юности, он написал рассказ, который назвал «Краденый Бог», — о незадачливом хиппующем студенте, укравшем на севере древнюю икону. Рассказ этот не опубликован. Он сбивчив, написан полуритмической прозой, страшен. По-моему, это лучшее, что написал Паламарчук, даже лучше, чем «НЕТ-ДА». Где-то в середине 80-х Петр передал его для печати, убрав все шероховатости и слегка изменив фабулу. Получилось совсем другое. Сделал он это не «страха ради цензорска» — цензура начала уже отмирать, — а совершенно сознательно и искренне. Желая самоисправления. Вообще Петр делал сознательно и искренне все и всегда. В конце 70-х и начале 80-х уже совершенно впадавший в маразм позднекоммунистический режим пытался истерично сорвать злобу не на будущих его же предателях из собственных рядов, давнехонько присматривавшихся к «чикагским мальчикам», а на верующих, художниках и писателях, особенно на верующих. И именно тогда Петр Паламарчук на свой страх и риск подпольно стал фотографировать разрушенные и оскверненные храмы (из коих многие были по-идиотски засекречены), рискуя, по крайней мере, «волей». Все это вошло в отпечатанные сначала «за бугром», а ныне и здесь знаменитые «Сорок сороков».

Петр был одним из немногих, очень немногих истинных знатоков Москвы. Я родился в Питере и потому не всегда люблю Москву, с ее лицемерием, ярмарками, доносами и питьем чая из блюдца. Не люблю и когда не верят слезам. Но в конце концов это дело вкуса. Что же до сегодняшних ненавистников Москвы из числа «русских сепаратистов», то этих не люблю еще больше, и здесь всегда стану на сторону «московских ордынцев».

Петр же, несмотря на очевидные малороссийские корни, был как раз москвичом истинным, и, прогуливаясь с ним по замоскворецким переулкам с неизменным хересом, я на время становился таковым же и сам. Хорошо помню наш незамысловатый эзопов язык по телефону, когда договаривались, чем из «Самиздата» и «Тамиздата» мы обменяемся во время следующей такой прогулки. Ивана Шмелева мы называли Тургеневым — по имени-отчеству, а Набокова, естественно, Маяковским. Были у Петра, между прочим, и вызовы в «контору» (искали «Сорок сороков», да и не только), и дикая, возможно, сломавшая всю его жизнь провокация-преступление, когда при доселе не расследованных обстоятельствах была убита женщина, с которой Петра связывала многолетняя, еще со школы, любовь… Будь она жива, возможно, был бы ив и сегодня и сам Петр.

Судьба действительно шла за ним, «как сумасшедший, с бритвою в руке». И вот тогда «спасительнее» всего оказалось «примкнуть». Ибо сверху донизу система уже разделилась внутри себя: стало ясно, что марксизм более не способен ее держать, хотя монолит еще казался нерушим, слуги ее, и в администрации, и в культуре, и даже в Церкви, разделились на «демократов» и «наших». Стать одним из двух означало попросту выжить. Каждый из нас так или иначе стал. Это не спасло государство, и нам «третьего пути» не открыло.

Может быть, говорить об этом неуместно, но я почему-то чувствую, что имею право говорить об этом, ибо сам прошел почти такой же путь. Налицо очевидно: по мере того как Петр Паламарчук все более смыкался — не с Православием, с которым «смыкаться» не надо, надо просто быть православным — а с «православной идеологией», он все хуже и хуже писал. Самоцензура делала свое — крепкое словцо не спасало сути, — исчезали глубины, возможно, впрочем, кто-то скажет, что «глубины сатанины», и будет прав. Но или ты художник — и идешь сквозь огонь, жертвуя обществом, семьей, даже, возможно, спасением, или ты христианин-инок-аскет, или мирянин-труженик. Не мудрствующий лукаво Петр хотел быть и христианином, и художником, писать, как он сам говорил, «на темы Солженицына языком Набокова». Но этого не дано.

Так же на самом деле не совместимо художество и правоведение, шире — художество и закон. В том числе закон религиозный. В одинаковой степени говорю здесь и о себе самом.

Как говорил наш общий с Петром знакомый, в те времена сотрудник издательства, «или мухи, или пиво». И топтание на месте приводило к саморазрушению.

Следует без всякого стеснения (и это тоже свое!) говорить также и об этом — вино есть вещь очень серьезная, более серьезная, чем это кажется. Речь ни в коей степени не идет ни о каком трезвенничестве — сие глупость, Но «путь вина», то есть отдание себя в его волю и власть, приносит плоды только в случае действительно «левого», аномического пути художника, пути «безумных мудрецов» и «проклятых поэтов» — Мусоргского, Рембо, Венедикта Ерофеева, Зверева. Имитируя «путь вина», не отправившись в подлинно свободное плавание — «за всех противу всех», — не заставишь «зеленого змия» (народное присловье, если понимать его не в моралистическом смысле, едва ли не точнейшее) принести плоды сада Гесперид…

Если все же серьезно о «пути вина» (а это очень серьезно)… Странным образом мы оба с Петром, все время «болтаясь возле и около», оказались вне «южинского круга», не оказались рядом с тем же самым Евгением Всеволодовичем Головиным. Мы не «учились плавать».

Ко мне понимание некоторых вещей из этой области (условного «южинского») пришло позже, когда и в самом Южинском переулке «ничего такого» не было, но это уже иная тема…

Петр был «взят извне» Он оставался внутри «старого правого», «белого», с чем я сейчас тоже не во всем согласен: если ты внук Красного Маршала, все же, по-моему, не следует писать о бароне Врангеле. Каждый несет в том числе и родовой крест, и его следует донести до конца. Это не касается темы Царя: Царь не Белый, и не Красный, точнее, и то, и другое. «Белой кости» и «черной кости» для Царя нет, по крайней мере, не должно быть.

И еще часто думаю: на чьей стороне был бы Петр сегодня ?

Так прошло много лет — кропотливые, общественно полезные исследования о Москве — Третьем Риме и Новом Иерусалиме, несколько «романов без героя», участие в монархическом движении, начало поддержки со стороны нынешней московской администрации, подписывание каких-то бумаг за что-то и против чего-то, даже какая-то премия к 850-летию кипучей-могучей…

И вдруг — почти гениальный, словно прорвавшийся из самых глубин существа, de profundis — «НЕТ-ДА».

Открылась бездна, звезд полна —

Звездам числа нет, бездне — дна…

Роман был не без усилий напечатан в умеренно-правом, консервативном (в совершенно нормальном смысле этого слова) журнале «Москва». Однако кое-кто, в том числе и в священнических облачениях, стал обвинять даже и сам журнал в «неразборчивости» вплоть до призывания неких прещений — из-за «обилия эротических сцен». Заметим: эротических сцен в романе нет. — ДА? — НЕТ.

Заметим о эротике. Она вообще гораздо чаще мерещится, чем есть на самом деле. Тогда еще речь шла еще больше о «классике», сегодня — о «ЛГБТ». А ведь действительно гениальные слова; «в СССР секса нет». Его на самом деле и в России нет. Везде есть, а в России нет. Мерещится только.

Но Петр Паламарчук действительно вскорости ушел. Ушел тяжело, несколько лет болея, попадая в реанимацию. Ходили слухи, что врачи подменили ему диагноз. Не знаю, не следователь, но может быть все что угодно. Действительно, причина смерти так и осталась неизвестной. Приятели из бывших диссидентов вовсю намекали на «КГБ» (в смысле ФСБ). Не только не думаю, но уверен: кому-кому, а «конторе» смерть эта не нужна была совсем. Просто не нужна, да и не выгодна. «Другое, другое, другое», как писал Набоков. Перед смертью Петр в забытьи говорил по-гречески, по-византийски, на языке Отцов, в земной жизни языком этим не владея. Он ушел слишком рано — в сорок три года. Слишком поздно — когда уже литература была не нужна.

Почему-то вспоминается один эпизод из Древнего Патерика. Некоего старца стали обличать во всех мыслимых и немыслимых грехах. «Да, я такой, и такой, и такой, и даже такой…» — смиренно опустив голову ответствовал старец. «Ты еретик, авва!» — раздался голос из толпы. «Нет, я не еретик!» — вскричал старец, гневно подняв глаза.

Петр Паламарчук уж точно был не еретик. Когда с ним случалось заговаривать о «четвертой ипостаси», или о герметизме, или о чем-то подобном, он однозначно отвечал «тьфу!».

Царствие ему небесное. Горнее Замоскворечье, Горняя Остоженка, Горняя Маросейка, Горняя Ордынка, Горний Иерусалим…

СМИ2
24СМИ
Lentainform
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
СМИ2
24СМИ
Лентаинформ
Медиаметрикс
Рамблер/новости
НСН
Жэньминь Жибао
Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня