Культура

Просто о Тане

10 лет назад, 7 февраля 2005 года, погибла Татьяна Бек

  
14358
Просто о Тане

Обстоятельства гибели Татьяны Бек известны и многократно описаны. Говорить о них сегодня не хочется, хочется вспомнить о ней вне этих обстоятельств.

О журфаке

Первый курс журфака МГУ. Мы раскиданы по разным группам, согласно специализации. Самым престижным считается телевизионное отделение. Еще есть особая международная группа — там только мальчики и (по большому блату) две девочки. Таня на редакционно-издательском отделении, самом скромном по творческим притязаниям, но зато с изучением шведского. Я на газетном, классика журналистики.

И вот зима. Раздевалка на Ленинских горах, куда мы ездили на физ-ру, на лыжи. Высокая длинноногая девочка. Видна порода. Веселые синие глаза. Вся — открытая, доброжелательная. И очень быстрая, легкая — в движениях, в речи. На ней классная дубленка — редкость по тем временам, и она с удовольствием всем дает походить в этой дубленке… И мы — худые, толстые, всякие, — по очереди носим ее дубленку: выходим на улицу, делаем кружок — другой.

Потом я узнала, что сразу после шаромыги (так называли школы рабочей молодежи, в которых мы тогда предпочитали завершать среднее образование) она поступала в Литинститут. У нее уже была публикация в «Новом мире», причем престижная: три стихотворения известнейшего Евгения Евтушенко и пять (!) — 16-летней Татьяны Бек. Тем не менее, в Литинститут ее почему-то не взяли. Пропустила год. И пошла на журфак. Там тоже не обошлось без недоразумения: кто-то в приемной комиссии выразил сомнение в том, что опубликованные стихи — ее. Сказали: это отец написал, Александр Бек. Тане почему-то везло на такие штуки. «Представляешь, — говорила с обидой, — отец! Отец в жизни ни одного стихотворения не написал!»

…Нас, второкурсников, посылают на картошку в совхоз «Приокский». Селят в пионерлагере — в одноэтажных деревянных корпусах барачного типа. В одном из корпусов — филфаковцы, первый курс. Мы их априори презираем: там по преимуществу тихие девочки, несколько домашних мальчиков (помню Дениса Драгунского) и два взрослых студента, отслуживших армию, члены партии… У нас же все больше люди творческие, богемные, хулиганистые, странные.

Водка из сельпо, вечерами в клубе — танцы. Таня на танцы не ходит, стесняется. Ее коронный номер: в небольшой компании выдать вдруг соло. Она буквально впрыгивала в середину и плясала вся! Заводно, энергично, с напором, как будто что-то доказывая, в быстром причудливом ритме. Так же внезапно останавливалась, выпрямлялась, кланялась — возвращалась в себя обычную. Называлось это у нас «Половецкие пляски Тани Бек».

В гости к Тане приходит филфаковец, она его опекает, как младшего братика. Смешной такой мальчик, невысокий, кругленький. На спине свитера домашней вязки, в резиночку, вышито крупно: «The Hippy». Это Юра Гинзбург, сын известного переводчика. При виде этого «The Hippy» мы кричим с укоризной: «Гинзбург, зачем ты убил Пушкина?». Все смеются, Юра краснеет, чуть не плачет, Таня за него вступается. И так каждый раз.

К самой Тане постоянно цепляется Дуда (Игорь Дудинский). Он садится на койку напротив нее и начинает трындеть. Александр Бек — советский писатель, а ты — дочь совписа. Твой отец «Волоколамское шоссе» написал. Стыдно быть дочерью совписа…

(потом Таня с Дудой подружилась).

Такое время на дворе — в моде всё несоветское. У нас в большом почете декаданс и чернуха. «Мелкий бес» Сологуба с упоительным эпиграфом: «Я сжечь ее хотел, колдунью злую». Стихи Гиппиус и Фофанова, Лохвицкой и Северянина. Наш кумир — Юрий Витальевич Мамлеев. Его жутенькие рассказики передаются изустно. Поём песни типа «Ах, ах, ах, ах, хорошо лежать в гробах, крышку гроба целовать, о любимой вспоминать». Балдеем от белогвардейщины: «Поручик Голицын, раздайте патроны!». И вслед — «Боже, Царя храни», все встают.

О Шарове, генерале Ильине, Рудомино и др.

Таня приезжает ко мне в гости, на 7-ю Парковую. Рассматривает мою библиотеку. С удовольствием отмечает два тома из академического собрания сочинений Герцена (я только начала его собирать). Удивилась, увидев книги Александра Шарова — про Януша Корчака и «Волшебники приходят к людям». «Обязательно ему расскажу, он будет просто счастлив, что у него есть поклонницы».

Оказалось, Шаров — первый муж ее матери, Натальи Всеволодовны Лойко. Познакомились они в знаменитой Московской опытно-экспериментальной школе-коммуне имени П. Н. Лепешинского. После школы поженились. Когда началась Великая Отечественная война, Шаров ушел на фронт. А после войны они разошлись. В 1948 году Наталья Всеволодовна вышла замуж за Александра Бека, знаменитого писателя, автора «Волоколамского шоссе». В 1949 году родилась Таня, единственный ребенок Бека. У Шарова в другом браке родился сын, Владимир Шаров, сейчас известный писатель.

Таня общалась с Шаровым и с Анной Михайловной, его второй женой. В Шере — так звали Шарова свои — ей нравилось все: его рассказы, лихость, красочная пьянка, какая-то русская забубенность. В Анне Михайловне — умение ладить быт и умиротворять мужа.

Роман Бека «Новое назначение» (из которого потом Гавриил Попов извлек и раскритиковал административно-командную систему, АКС) был объявлен «Новым миром» к публикации в 1965 году. Но так и не напечатан. Зато в 1972 году роман попал за рубеж, где и был издан. Помню обложку: девушка держит блюдо с отрубленной головой — перепев мифа о Саломее… Генерал КГБ Виктор Ильин, куратор писателей, сам прошедший через ГУЛАГ, принес умирающему Беку экземпляр — чтобы он знал, что его роман всё-таки издан. «Это был поступок», — говорила Таня.

Выход «Нового назначения» в тамиздате отразился на Таниной жизни. Она серьезно занималась творчеством пародиста Александра Архангельского (1889−1938), писала по нему диплом и должна была остаться в аспирантуре. Но, как намекнул ее научный руководитель, теперь нельзя. И тут ничем помочь не мог даже генерал Ильин. Таня пошла работать в Библиотеку иностранной литературы, там работала ее тетя — великий библиотекарь Маргарита Ивановна Рудомино.

Но вскоре Маргариту Ивановну буквально вытолкали на пенсию — потребовалось место для дочери очень большого начальника. Таня тоже ушла. Занималась архивом отца, готовила к публикации его книги, потом стала работать в журнале «Вопросы литературы». А в 1990 году ВГБИЛ было присвоено имя Рудомино. «Бывает же так! Сначала выгнали, а теперь вот обессмертили! — говорила Таня. — Никогда нельзя отчаиваться». И смеялась.

О круге общения

Таня влюблялась в людей. Независимо от пола, возраста, рода занятий и т. д. Влюблялась в тех, в ком чуяла талант, необязательно поэтический — любой. Любила своих студентов (она вела семинар в Литинституте), опекала их. Никогда не могла отказать во встрече, как бы ни устала.

Она вообще возлагала на себя слишком много обязательств перед миром. И с немецкой — датской! — педантичностью исполняла их. По природе истинный поэт — стихия, бездны, страсти, парения, падения, снова парения, - она при этом была идеальным работником. Держала корректуру, редактировала, в безкомпьютерную эпоху аккуратно подклеивала рукописи. Никакую работу не считала зазорной.

Её круг общения был невероятно широким. С кем-то она сходилась, потом расходилось, кто-то исчезал из ее жизни вроде бы навсегда. А потом, спустя годы, возвращался. Но были люди, которые не исчезали. И среди них — Рафик. Рафаил Сабитов. Татарин. Родился в Бутырской тюрьме, родители сгинули в ГУЛГе. Рос в детдоме. Приходил к Тане и к ее знакомым помогать по хозяйству (умел делать все!), за скромную плату. Пил, конечно. Но особенно любил поговорить о литературе и истории. Таню называл уважительно: «Татьяна Бек». Только так. Звонит, например, мне и говорит: «Я был вчера в гостях у Татьяны Бек, и Татьяна Бек сказала, что вам нужно что-то починить».

Рафик ходил на все ее вечера, если не был в запое. Когда Таня читала посвященное ему стихотворение — плакал.

…Обращаюсь к тирану, который кровав и коварен:

На имперском Олимпе понятны любые уловки.

Только что тебе сделал неграмотный дворник-татарин

И подруга его, убиравшая снег на Петровке?..

Там еще были строки «Я историю вижу как битву тирана с мальчишкой». Это к тому, что Таня будто бы не интересовалась политикой. Очень интересовалась!

Влюблялась она и в книги, как в людей. На этой территории мы часто спорили — наши с ней литературные вкусы совпадали редко. В молодости ее главный поэт-современник был Евтушенко, мой — Вознесенский. Ее главный прозаик — Юрий Казаков, мой — Аксенов. Воннегута она не любила, предпочитая ему Хемингуэя и Томаса Манна. А вообще, говорила, для меня лучше всего Бунин

Отвергала напрочь и Маяковского, в ее глазах он был первым, с кого началось растление советских писателей — машинами, заграницами, деньгами. Я же Маяковского любила… Мы сходились на Блоке и на Пастернаке. У меня до сих пор хранятся стихи из «Доктора Живаго», напечатанные на машинке с мелким шрифтом, почему-то красным, — Танин подарок.

Машинка с мелким шрифтом принадлежала отцу, Александру Альфредовичу Беку. Отец был ее самой большой любовью в жизни. Ей нравилось, что она на него так похожа. Когда он умер, ей было 23 года.

Ничто так ее не травмировало, как нападки на отца. В ее стихах это есть: стремление защитить его. «На морозе папа-холмик…/ Я скажу/ чужим/ словам:/ - Был он ёрник, и затворник, / И невесть чего поборник, / Но судить его — не вам!».

Об идеалах

Классических атрибутов совписовского благополучия у Беков не было. Не было у них ни дачи в Переделкине или еще где-то, ни машины. К тому же, в семье царил культ «честной бедности». Таня объясняла это военно-коммунистическими идеалами родителей. Из-за этих идеалов ее в детстве и отрочестве одевали кое-как. И на фоне буржуазных обитателей Аэропортовского писательского «гетто» она ощущала себя бедной Золушкой, отчего страдала неимоверно. Даже вспоминая.

Впрочем, и сама Таня исповедовала культ «честной бедности». Она, например, считала, что мерседес Высоцкого — это неприлично. Равно как и неприличен настоящий Стэтсон, который писатель А. привез сыну из США. И противопоставляла сыну писателя А. другого молодого человека, который ходил в потертой куртке и каком-то нелепом берете. Правда, когда наступил капитализм, этот молодой человек, носивший нелепый берет и потертую курточку, проявил недюжинную хватку, стал бизнесменом средней руки. Таня призналась, что поняла — нелепый берет еще ничего не значит.

При капитализме некоторые её знакомые снисходительно так спрашивали: «Ну что, не купила еще дачу? Не сделала евроремонт». Внушали, что жить так, как она, неприлично. И ей опять становилось стыдно. Притом само безденежье она переносила очень легко. Когда появлялись деньги, она охотно, радостно давала их в долг, даже понимая, что это только так называется — «в долг».

Скромные выплаты — например, за работу в «НГ-Exlibris» — воспринимала как огромное богатство: «Едем на моторе, а потом в ресторан. У меня куча денег!». Спрашиваю: «Сколько?» «Две тысячи (рублей)», — отвечает гордо. Это 2004 год.

Эпитет «нелепый» был одним из самых употребительных в ее словаре. Причем именно как трогательный, симпатичный и априори положительный. Еще она любила юродивых, блаженных. Под которыми понимала людей бескорыстных, бедных, честных и, конечно, в чем-то нелепых. Не обладающих социальной витальностью. А главное — социальной агрессией.

Любила Владимира Корнилова — по сродству душ. За стихи, простые и ясные. За идеализм. За то, что, будучи исключенным из Союза писателей (письма в поддержку Синявского и Даниэля, Андрея Сахарова, публикации в тамиздате), не рванул за бугор. Работал дворником, сторожем, делал переводы под чужими именами.

Вообще Корнилов и его жена, известная переводчица Лариса Беспалова, были для Тани высоким образцом социального поведения. Её восхищало то безупречное достоинство, с которым они переносили перипетии судьбы. «Представляешь, — говорила она. — Лара выходила замуж за модного поэта (после „Тарусских страниц“ Корнилов стал знаменитым.), а прожила большую часть жизни с изгоем, с дворником…»

Еще Таня благоговела перед Ксенией Некрасовой. Блаженной, юродивой, странной, нелепой — и бесконечно талантливой.

Иногда она ошибалась, точнее — обманывалась. Видела высокое юродство там, где его и в помине не было. Как бы верила на слово. Так, в нулевые годы она познакомилась с весьма благополучным филологом К. Человек он хваткий, ушлый и, если по большому — по Таниному же! — счету, вполне буржуазный. Но поскольку сам К. подавал себя как юродивого, она так и считала — юродивый. И вот Таня рассказывает: сидят они с приятельницей в кафе и туда подкатывает К. на новой машине. «А какая у него машина?» — спрашиваю. «Я в иномарках не разбираюсь», — говорит она раздраженно. И через некоторое время задумчиво: «А он, наверное, не совсем юродивый…»

О смешном и не очень

Мы стоим в очереди на такси, напротив Аэровокзала. Очередь двигается медленно. Два крепких парня сидят на заборчике, курят. Каждый раз, когда происходит перемещение, кто-нибудь из них просит: «Девочки, перенесите чемоданчики». И мы, увлеченные своим разговором, послушно переносим их здоровенные чемоданы. Раз примерно на четвертый Таня спохватывается: «Слушай, а чего это мы их чемоданы таскаем?» — «Не знаю», — удивляюсь и я. На следующую просьбу перенести чемоданы Таня категорично отвечает: «Сами несите!» Парни довольно смеются. А мы еще долго обсуждаем ситуацию: какие, дескать, наглецы… Пока до нас не доходит: сами виноваты! Так в нашем обиходе появилось выражение: «Таскать чемоданы». То есть позволять себя эксплуатировать внаглую.

Еще одно наше выражение: без черемухи. Так называется рассказ Пантелеймона Романова. Без черемухи — значит, без романтического флера, без эмоций, без сантиментов, тупо, плоско, прагматично. Может относиться к чему угодно: к ситуации, к человеку…

И еще случай. Гуляем мы с ней по бульвару, что был тогда в середине Ленинградского проспекта. Поздний вечер, сугробы, мороз. И вдруг видим: в сугробе кто-то скрючился. Растолкали, подняли, отряхнули от снега, посадили на скамейку, расчистив место. Скрюченный очнулся, оказавшись пьяненьким мужичком, невысокий такой, щуплый. А мы с Татьяной обе, что называется, корпулентные. Мужичок посмотрел на нас мутным взором и говорит: «Девки, не обижайтесь, двух не потяну. Вы уж сами меж собой договоритесь — кого…». Эпизод этот тоже вошел в наш обиход. Как пример мужского шовинизма и самомнения.

А это уже политика. В январе 1990 года в ЦДЛ проходило заседание ассоциации «Апрель» («Писатели в поддержку перестройки»), в котором участвовала и Таня. И вот в зале каким-то образом оказались люди с мегафоном и с антисемитскими плакатами из общества «Память». Вышел громкий скандал с элементами драки.

Потом был суд над Константином Осташвили, вроде бы главным в этой истории, и Таня выступала на суде как свидетель. Осташвили ей сказал: «У вас с интеллектом проблем нет». Таню это веселило: «Ну уж если Осташвили сказал, значит, я не такая дура». И вот сидим мы у нее дома, и ей звонит адвокат М. — он был общественным обвинителем на этом процессе. Смотрю, лицо у Тани вытягивается, она мне показывает знаками: возьми трубку на кухне. Я снимаю трубку и слышу, как М. делает Тане втык. Оказывается, она неправильно ведет себя на суде. Вы, говорит М., смотрите на Осташвили как на человека, а надо смотреть на него как на стул. Но ведь он человек, возражает Таня. Вы ничего не понимаете, сердится М., нельзя быть такой наивной…

После этой беседы Таня как потерянная: «Ну как я могу смотреть на человека как на стул». Когда Осташвили погиб в тюрьме (темная история: не то повесился, не то повесили), она очень переживала. Жалела его, говорила, что чувствует себя виноватой.

Она старалась быть хорошей

Я не знаю другого такого человека, которого бы так мучило чувство вины. Таня чувствовала вину перед всеми: перед матерью, перед друзьями, перед случайным знакомым… Конечно, этим многие пользовались, интуитивно чуя, на каких струнах тут можно поиграть. Ей внушали чувство вины — и она на это велась. Психологи называют это виктимностью. В наших долгих разговорах мы раскручивали ту или иную ситуацию, раскладывали все по полочкам — получалось, что она ни в чем не виновата. Но потом кто-нибудь попрекал ее — и все по новой.

Таню легко можно было обмануть, взять на жалость, на лесть наконец. А вот навязать ей чужую волю, переломив её, было невозможно. Как только она чувствовала, что начинается давиловка, так тут же бунтовала. «Ненавижу властолюбцев!» — говорила всегда. Но, ненавидя, внимательно вглядывалась в саму властность. Хотела увидеть сокрытый движитель властолюбия. Вроде бы уже поняла. «Властолюбие — темная ересь, /Превращенная похоть и месть./ Лучше пить. Лучше спать, изуверясь, / Чем чужую свободу изъесть». Но все равно всякий раз, сталкиваясь, удивлялась, будто впервые.

«Я так старалась быть хорошей», — говорила она. Или: «Я буду хорошей». Быть хорошей в ее представлении — значит, поступать честно, не отказывать в помощи, даже если тебе это в напряг. Один из ее комплиментов — этот человек с понятиями. Имелись в виду понятия в старом смысле слова — честь, достоинство.

У неё было много романов и один брак, с Сережей Калединым. Расстались они мирно, по-товарищески. И вот проходит какое-то время, Таня мне говорит: «Каледин на тебе хочет жениться… ты ему подходишь. Как редактор и вообще». «Таня, — говорю я, — для меня мужик подруги — не мужик». «Нет, — говорит она строго, — это неправильно. Я ему обещала, и ты должна поехать на смотрины». Больше всего она беспокоилась о том, как бы Каледин не подумал, что она из ревности до меня его дикую идею не донесла. Кстати, многие женщины так бы и поступили. Но у Тани были очень четкие представления о правильном и неправильном. Если она и испытывала в этом случае какие-то уколы ревности, то никак этого не показывала.

…Когда у нее все было хорошо, она мучилась от того, что «не узнает свою судьбу в лицо». Судьба казалась ей строгой, требовательной наставницей, которая должна выйти из-за угла, погрозить указкой и спросить: «Что-то ты расслабилась, девочка, за работу…» Расслабляться было нельзя — это она усвоила.

В патовых ситуациях она говорила: «Я сильная, я выдержу». Но не выдержала. Из её последних стихов: «Надо по новой расставить фигурки/ И, на доске разыгравши дебют,/ В зимнее поле уйти без охулки,/ Кротко приняв (по-ненашему «Гут»),/ Что и тебя под мелодию «Мурки"/ С воздуха, Господи, скоро убьют…»

Фото: wikimedia.org

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
10 лет Свободной Прессе
Игорь Курдин
Игорь Курдин

Регулярно читаю «СП». Благо, есть что читать. И — о чем подумать, а иногда и поспорить мысленно с экспертами по той или иной проблеме. Вот это очень важно, мне кажется, — «разбудить» в читателе мысль, помочь ему разобраться в новостных потоках, иногда «накрывающих» буквально с головой, как тот девятый вал у Айвазовского. «Свободной прессе», считаю, это удается. Ещё бы побольше разнообразия в темах!.. Ну и нас, моряков, не забывайте, в том числе, уже отслуживших. Семь футов под килем!

Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня