Культура

Возвращение на материк

Генрих Кранц о творчестве Владимира Алейникова

  
598
Возвращение на материк

Иногда издатели, словно в предчувствии конца света или пытаясь обрести твердую почву под ногами, осыпают окружающих весьма неожиданными подарками. В этом смысле выход в свет 8-томного собрания сочинений Владимира Алейникова — известного русского поэта, прозаика, художника, творца «леонардовского» замеса — можно сравнить разве что с громом среди ясного неба. И не потому, что сочинения этого удивительного художника не заслуживают такого внимания, а прежде всего потому, что его творчество, как дождь, ветер или звезды давно и прочно присутствует в круге чтения тех, кто любит настоящую поэзию (или говоря шире, вообще литературу). Поэтому многие будут удивлены узнав, что такого внушительного, любовно отредактированного и отлично сделанного собрания, у Алейникова никогда не было. С другой стороны, с запоздалой горечью сознаешь, как же мы преступно небрежны, как скупы на внимание к тем, кто со временем (а скорее, уже и сегодня) составляют славу русской словесности. Так что, по большому счету, издатель поступил мудро, хотя бы отчасти компенсировав годы забвения и невнимания к творчеству этого автора.

Хорошо и то, что в собрания вошли стихи и проза разных лет, потому что Алейникова надо читать не по кусочкам, не выборочно, а сплошным массивом, беспрерывно, потому что его творчество — не электричка выходного дня, состоящая из нескольких цветных вагончиков с праздным людом, а товарный поезд, груженный рудой, углем и золотом большого смысла.
Писать о творчестве Владимира Алейникова сложно, потому что постоянно сбиваешься на дифирамбы. Ведь для большинства современников его творческая и житейская судьба трудна для понимания, практически непостижима. Ведь у Алейникова смолоду было все, чтобы в одночасье стать баловнем судьбы (или хотя бы ее временным любимцем). Ведь это он вместе с Леонидом Губановым был инициатором легендарного поэтического общества 1960-х годов СМОГ, из которого вышли несколько значительных поэтов (кстати, в сети есть прекрасная фотография молодых «смогистов»: Кублановского, Алейникова, Губанова и Пахомова — в ней настолько удачно проступают человеческие характеры, что можно только ахнуть: посмотрите, не пожалеете!).
Так что Алейников дебютировал мощно и выразительно еще в те далекие годы, обратив на себя внимание маститых советских литераторов, которые вряд ли отказали бы ему в помощи, если бы он этого захотел. А учитывая учебу в МГУ, поэт имел все необходимое для того, чтобы зацепиться за столицу и пополнить бесчестное число «профессиональных» поэтов с относительно благополучной судьбой. Но Алейников со своим звериным чутьем на все ложное и преходящее, решительно отказался от кренделей столичного виршоплетства ради горького и скудного хлеба настоящего творчества.
Наверное, легче назвать то, чем он ни занимался, чем то, кем ему довелось быть: редактором и дворником, переводчиком и сторожем, работать в школе и в экспедициях, перечень этих профессий бесконечен. Он попеременно жил в разных городах: то родном Кривом Роге, то в Москве, семь долгих лет и вовсе странствовал по стране, не имея, где преклонить голову. И в этом не было ни позы, ни пафоса: поэт сознательно выстраивал свою судьбу, упорно отказываясь от мирских соблазнов. В этой связи Алейникова часто сравнивают с американскими «битниками», которые тоже искали себя в самых неожиданных местах. Хотя я бы предпочел иную метафору: Алейников не битник, он, скорее, волжский бурлак, только баржу своего дара предпочитает тянуть в одиночку, чтобы только не дать превратить его в прогулочную яхту или легкомысленный катерок.
Но самое главное, что все эти годы, невзирая на полное отсутствие быта, денег и перспектив, поэт настойчиво и упорно работал, веря в свое призвание. Это был настоящий боксерский поединок не на жизнь, а на смерть, почти как у Мартина Идена: жизнь била Алейникова зло и жестоко (и это не метафора, в одном из своих интервью он говорил, что перенес семь сотрясений мозга), но на все удары он отвечал мудрым и проникновенным словом (не напоминает ли вам все это хорошо известный сюжет?).
Вот как он говорит об этом в одном из стихотворений:
Вросши в почву и вырвавшись к небу.
Средь разрухи, спалившей нутро,
Никому я не пел на потребу —
Хлеб чужбинный ли, бес ли в ребро.
Никогда не терял я дыханья,
Даже в гибельной яви былой, —
Поруганье?- о, нет! — полыханье
Веры, выжившей там, под золой.
Удивительно, но все эти годы — а ведь в 90-е годы казалось, что корабль русской литературы прочно сел на мель — Алейников не только оставался верен своему слову, он творил так, словно зная, что начавшаяся метель, если не исчезнет бесследно, то явно не помешает тому, у кого припасен заячий тулупчик, согревающий дух.

Он двигался вперед и дальше своей дорогой, не изменяя традиции, брезгуя новомодными поэтическими тенденциями и отмечая прожитые годы новыми стихами и прозой.

Так что Алейников в некотором роде столбовой «творянин"(от слова «творить»). И это тоже не литературная метафора — поэт был одним из немногих, двигавшихся по столбовой дороге русской литературной традиции с присущей ей философской глубиной, лаконичностью и неизменной строгостью формы. При этом, как хорошо видно из 8-томника, в котором первые три книги представлены поэзией, его литературная манера со временем хоть и становилась все более стилистически выверенной и даже изысканной, однако нервы и жилы, из которых она сплетена, оставались прежними. Поэт, как рыбак, осознавший свою силу, менял не сеть, а размеры ее ячеек — с каждым годом он все чаще отказывался от бытовых мелочей, лишних подробностей, предпочитая зачерпывать своим неводом живые образы, трепещущие серебром и подлинной глубиной.
Проза Алейникова, о которой мне уже довелось писать ранее, трудноотделима от его стихов. И это не удивительно, ведь она вытекает из того же сосуда, в котором настаиваются стихи, хотя ее строй, богатство аллитераций, внутренний ритм, мелодичность и психологическая точность, порой уводят от первоисточника так далеко, что в ней можно обнаружить и ироничный гоголевский прищур, и соллогубовский речитатив, и стук каблуков Стивена Дедала, и шорох катаевских волн. Вот взятое наугад из новеллы «Сентябрь»:
«Осень себе самой не устаёт служить. Над городскою стеной, в башне воздуха плотной, гнёзда ласточек — ниже, чем пригретые солнцем окна передвижные. С запада глянет слепо нынешняя молва -и музыкальный ящик с кручеными панычами не установят вам. Может быть, мне придётся из этикеток, марок, винных наклеек, спичек выстроить город новый — с лодками из фольги, листьями в жёлтой пене, свечками в целлофане, пригоршнями сердоликов, шахматною резьбой».
Феномен Алейникова еще и том, что поэт и читатель в его творчестве как бы поменялись местами. Пока читатель, словно Одиссей, увлеченный сладкоголосыми сиренами модных течений, метался от Сциллы к Харибде, внимал пробудившимся циклопам, ошибочно принимая их одноглазость за новую точку зрения, поэт, как Лаэрт — отец Одиссея, оставался на давно открытом материке, продолжая возделывать его сухую и каменистую почву, превращая ее в цветущий сад. Так что это читатель возвращается из дальних странствий на материк, на котором поэт берег и лелеял великое чудо жизни и творчества.

(Владимир Алейников. Собрание сочинений в 8-ми томах. Рипол-классик, Москва, 2015 г.)

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Дмитрий Аграновский

Российский адвокат, политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня