Культура / День в истории

Леонид Губанов: время поэта

Виктория Шохина к 70-летию со дня рождения, который он последний раз отметил в 1983 году

  
1727
Леонид Губанов
Леонид Губанов (Фото: Сайт Леонида Губанова/ gubanov.asu.edu.ru)

Лёнечка

«Самое привлекательное было в этом парне, что он еще и улы­бался на бегу, будто радовался, что все-таки успел, и не со­мневался, что его впустят». Это из романа-пунктира Андрея Битова «Улетающий Мо­нахов» (1965—1972), где появляется юный поэт Лёнечка. Так называ­ли (и называют) Губанова и друзья, и знакомые, и все.

Первое его взрослое сочинение — поэма «Полина» (1963). Три строфы из неё (несколько изменённые) образовали стихотворение, которое под названием «Художник» было опубликовано в 1964 году в журнале «Юность» (№ 6). Публикацию готовил Евгений Евтушенко.

Холст 37 на 37,
такого же размера рамка.
Мы умираем не от рака
и не от старости совсем.

Когда изжогой мучит дело,
Нас тянут краски теплой плотью.
Уходим в ночь от жен и денег
на полнолуние полотен.

Да! Мазать мир! Да, кровью вен!
Забыв болезни, сны, обеты.
И умирать из века в век
на голубых руках мольберта.

Справка под фотографией — красивый, серьёзный мальчик — сообщала: «Леониду Губанову 17 лет. Он москвич. Учится в 9-м классе школы рабочей молодёжи и работает в художественной мастерской». Так в 17 лет начиналась слава Леонида Губанова. Но ему сразу же пришлось познать её очень неприятную, оборотную сторону — в журнале «Крокодил» появился фельетон с ехидным названием «Куда до них Северянину!» за подписью «А. С.» (1964. № 28). Потом будет фельетон Л. Лиходеева в «Комсомольской правде», потом — осуждающее выступление первого секретаря ЦК комсомола С.Павлова… Так государство тогда воспи­тывало своих детей.

Больше Губанова на родине не печатали, только в сам- и тамиздате. Да еще Андрей Битов в «Улетающем Монахове» протащил контрабандой его стихи: «Приди скорей и убирайся прочь!/ К пяти — рассвет наставил свое дуло,/Туман упал, и воровская ночь/ Вслед за тобой за угол завернула…» .

«Полина» — одно из главных его сочинений. Именно эта поэма бросает первый отблеск гениальности на всего Губанова.

Господь, спаси меня, помилуй!
Ну, что я вам такого сделал?
Уходит из души полмира,
Душа уходит в чье-то тело.

Есть у Губанова еще несколько безупречных по форме стихотворений — их тогда передавали из уст в уста. Одно из таких стихотворений 1964 года посвящено Алёне Басиловой:

Эта женщина недописана,
Эта женщина недолатана.
Этой женщине не до бисера,
А до губ моих — ада адова…

Алёна Басилова — главная лю­бовь Губанова: ей он посвящал стихи на протяжении всей жизни, как бы она ни складыва­лась. (Но сборники его стихов издают следующие жены, поэтому посвящения — отсутствуют.)

Кроме любви к женщине (или — женщины к себе), Губанов много писал о славе, о будущей славе — настоящей, хрестоматийной. Тут же, впрочем, пародируя самого себя, в духе Северянина, с которым его связал фельетон:

И когда вы понесёте
Плоть свою в гробах украшенных,
Я проснусь в великой моде,
Ну и в ценах, значит, страшных.
И Венеция, и Вена,
И две шлюхи из Милана
Позабудут стиль Верлена
И полюбят стиль Губанова.

Он вообще был и трагичным, и весёлым одновременноСмешным ему казался антихрист, и он смеялся над ним:

Я — колокол озябшего пророчества
и, господа, отвечу на прощанье,
что от меня беременна псаломщица,
которая антихристом стращает
.

Себя он представлял ангелом — то павшим, то мятежным, восставшим. Пугал не всерьёз: «И вашим мясом, вашим мясом откормят трёхголовых псов…». Но тут же становился серьёзным:

И, тяпнув два стакана жуткой водочки,
увижу я, что продано и куплено.
Ах, не шарфы на этой сытой сволочи,
а знак, что голова была отрублена!

(«Из зеркальных осколков»)

Он жил в острочувственно переживаемой им той Москве — в том времени, пьяном, бездомном, дурном. С желтыми домами, палачами, стукачами, кабаками, с вырождающейся в черный юмор советской властью, с постоянным ощущением присутствия КГБ (необязательно реальным, хотя и реальным тоже). Этот сколь однообразный, столь и безумный вихрь крутил его в своей воронке:

И гудят колокола — кар… кар…
И опричники поют — скор… скор…
И откроют вам в Москве, здесь, бар,
Вы там будете хлебать
кровь… кровь..

— это из поэмы «Дуэль с родиной», посвященной погибшему в лагере Юрию Галанскову.

Одна из постоянных тем Губанова (как и многих русских поэтов) — выяснение отношений с родиной. «О, Русь, монашенка, услышь…». Вплоть до полного слияния: «Я Русь в тугих тисках Петра. /Я измордован, словно соты, /и изрешечен до утра…».

«Разве я знал сотую долю столько, сколько он уже понимает в своих стихах?» (Андрей Битов «Улетающий Мо­нахов»). Да, Губанов слишком хорошо, непосильно (для человека) чувствовал коллективное подсознание нации. Чуял — знал? — кажется, все бездны, которые там таятся. Бездны эти он возгонял в стихи, чтобы вдруг сказать просто: «Я живу в России, как всё хорошее,/ и счастлив тем, что обламываю удочки». И это ему принадлежит уже хрестоматийное: «Русь понимают лишь евреи!»

И как-то совершенно неожиданно из буйства Босха переходил вдруг на душещипательную интонацию романса. Такого же тёмного, запутанного в слоге, но всё равно трогательного:

Гони лошадей, я с тобой не поеду,
А двинусь крошить по твоим хуторам
От трубки последней — беду и победу,
От женки последней — слюду и обман

Гони лошадей, узколицый танцор!
Не спрашивай пошло, почто я не еду?
Быть может, я просто засеял лицо.
И жду голубых, и зову фиолетовых.

И любил по сродству душ в вечности другого поэта. Любил как собрата:

пыль пыль пыль
странно странно странно
был был был
рана рана рана
дашь дашь дашь…
хмель юг рекруты
ваш ваш ваш
М. Ю. Лермонтов

Называется — «Квадрат отчаяния».

Под знаменем СМОГа

Знаменитый СМОГ (Самое Молодое Общество Гениев. Или — Смелость, Мысль, Образ, Гордость. Или — Сжатый Миг Отраженный Гиперболой) начался с объявления, которое Леонид Губанов расклеил в курилке Ленинской библиотеки в январе 1965 года. Объявление призывало всех, кто считает себя гением, вступать в СМОГ. И в их с Алёной квартире на Садовой-Каретной (об этой квартире вспоминает в первой «Книге мёртвых» Эдуард Лимонов) в день раздава­лось до ста звонков. Звонили даже из-за границы, поздравляли с рождением новой организации. Был уж совсем неожиданный звонок: свое почтение засвиде­тельствовал сам Александр Федо­рович Керенский.

Основателями СМОГа обычно называют Гу­банова, Владимира Алейникова, Юрия Кублановского, Владимира Батшева и Аркадия Пахомова. Но, конечно, мотором был Губанов. «Ему необходимо было, чтобы вокруг были гении, — вспоминает Баси­лова. — Он еще лет в 12 выпустил рукописный сборник в школе „Здравствуйте, мы — гении!“»

Манифест у СМОГа был, но определённой эстетической программы не было — скорее, дух общения, среда, нежели группа. «…я пришел в квартиру к Губанову. Там кишело… Стоял крик. Ликование. Я вообще такого никогда не видел. Была атмосфера большой жизненной удачи — люди почувствовали свободу. Почувствовали себя свободными. Это было самое свободное место в огромной стране», — рассказывает о том времени Саша Соколов.

Смогисты были книжниками, ли­тературным поколением. Отрочество их счастливо совпало с тем временем, когда поэзия витала в воздухе. Ко­гда от руки переписывались стихи — Мандельштама, Гумилева, Пас­тернака, Цветаевой, Хлебникова… Когда свои своих узнавали по цитатам. Когда сквозь внезапно образовавшиеся проемы в стене дули иные ветра. Мани­фест СМОГа гласил: «Рублев и Ба­ян, Радищев и Достоевский, Цветаева и Пастернак, Бердяев и Тарсис влились в наши жилы как свежая кровь. И мы не посрамим наших учителей». (Валерий Тарсис, почет­ный член СМОГа, в 1966-м уехал из страны по разрешению и желанию властей; он помогал смогистам печататься на Западе.)

Вопреки апокрифам, изображающим Губа­нова и смогистов как беспечную, вечно пьяную богему (хотя, конечно, пили много), к поэзии они относились очень серьезно — как к предназначению и как к работе. Не доверяли, судя по всему, легкости, с которой рождаются — случаются! — стихи в таком воз­расте у одаренных людей. По свидетельству Пахомова, Лёнечка был чрезвычайно разборчив, принимая поэтов в СМОГ. Когда стихи ему не нрави­лись, он говорил просто: «Г…о!». Да и к своим текстам он относился очень тщательно, по не­скольку раз переписывал стихи, делал пометки для будущих пуб­ликаций.

Им по­везло и с учителями — так, половина участников СМОГа вышла из литстудии Дворца пионеров. Был еще поэтический кружок в библиотеке им. Фурма­нова на Беговой — его вела Мария Марковна Шур, «мама СМОГа». В 1964-м году Губанов писал ей из Крыма: «Я белая рыба, но, кроме соленой воды жизни, мне нужен кислород знаний. Необходимо мно­го читать, чем и занимаюсь… Хочу произвести переоценку ценнос­тей… Много планов об Академии (СМОГ)…». Академия — это серь­езно.

В феврале 1965-го Шур помогла смогистам устро­ить первый вечер поэзии и жи­вописи в своей библиотеке. Все они оделись смешно и странно — кто-то в телогрейке (ватнике!), у кого-то на шее висела зажигалка. У Губанова — петля самоубийцы… Так они играли. Вдруг приехала милиция, но взять никого не успели — смогисты ушли через черный ход.

На протяжении года, до апреля 1966-го, смогисты раз двадцать выступали у памятника Маяков­ского. Выступал и Губанов, хотя ему это давалось с трудом — трибуном он не был, не любил толпы, боялся ее.

Выйдя на площадь, смогисты — может быть, и неосознанно — обрекли себя на аутсайдерство. Они подключились к той — первой — Маяковке, на которой Юрий Галансков читал свою знаменитую поэму «Человеческий манифест». В большинстве своем смогисты были, конечно, гораздо меньше политизированы, чем их пред­шественники — Буковский, Оси­пов, Галансков. Советская власть как предмет в принципе не зани­мала их. Она была лишь грубой материальной силой, которую приходилось учитывать, — власть мешала им жить. Однако все было слишком связано, переплетено, и никуда не деться. И они выходили протестовать против реабилита­ции Сталина и против суда над Даниэлем и Синявским (чьи рас­хождения с властью тоже были чисто стилистическими).

Все было связано. Вместе с Галансковым и Александром Гинзбур­гом (составившим «Белую книгу» по процессу Даниэля — Синявско­го) пошла в тюрьму Вера Лашкова, верный друг смогистов, — ее ко­мнатка на Пречистенке служила им пристанищем. Свидетелем за­щиты Гинзбурга выступала Алёна Басилова. Губанова мотали по психушкам, его родителей (отец — инженер, мать — сотрудник ОВИРа) гнобили по партийной линии… Всё было слишком связано. И СМОГ просуществовал всего лишь год.

«А вдруг Ленечка — великий поэт? Смешно. Быть не может… А вдруг? Тогда кто я? Дантес? Мар­тынов? Бред какой-то… Странные люди».

(Андрей Битов «Улетающий Мо­нахов») Нет смысла говорить те­перь о том, насколько стихи смогистов отличались от того, что тогда публиковали даже самые прогрессивные поэты. Потому и не печа­тали, что отличались — мироощу­щением, строем, музыкой.

Притом официальные поэты от­носились к смогистам с лю­бопытством и заинтересованно. Стихи их ценили Слуцкий, Само­йлов, Межиров. Их любили Кир­санов и Чуковский, Евтушенко и Вознесенский. Конечно, особенно всех интересовал Губанов. Но по-настоящему помочь все не получалось. Как сказал Евтушенко, сами едва успе­ли протиснуться в закрываю­щуюся дверь… Такое странное было время.

***

Воспоминаний о Губанове много. У меня тоже есть одно, скромное. Весной 1983 года (по наводке кого-то из знакомых) он позвонил мне с предложением купить у него книги. Мы договорились встретиться у Дома книги на Новом Арбате. Тогда Россия доживала последние годы бескачественного времени (оно дремало). Меж тем физическое время шло, увы. Я представляла себе демонически неотразимого юношу, пусть и повзрослевшего, а увидела чудаковатого дядечку, выглядевшего так, будто ему под 60. А было ему 36… С авоськой, в нелепых сандалиях… Здесь, во времени физическом, он продавал книги не только из-за денег — книги уже были ему не нужны. По странному совпадению я купила у него сборник стихов юродивой Ксении Некрасовой, вышедший посмертно. Через несколько месяцев, 8 сентября, Леонид Губанов умер.

Говорили, что его нашли лежащим на полу навзничь. А возле него притулился щенок, подарили на день рождения — 20 июля 1983 года ему исполнилось 37.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Юрий Болдырев

Государственный и политический деятель, экономист, публицист

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня