Культура / Октябрь 1993

«Последний советский писатель»

Ольга Ярикова о творчестве и политических взглядах Юрия Полякова

  
5943
 «Последний советский писатель»
Фото: обложка книги Ольги Яриковой «Последний советский писатель»

Издательство «Молодая гвардия» начинает в рамках знаменитой серии «Жизнь замечательных людей» проект «Современные классики». Название говорит само за себя, проект посвящен трудам и дням известных наших современников. Открывает цикл книга Ольги Яриковой «Последний советский писатель» - о Юрии Полякове. Вышел целый том, тысяча страниц, что объясняется не только насыщенностью творческой биографии автора «Козленка в молоке», но и стремлением реконструировать недавнее советское и постсоветское прошлое, напомнить о фактах и событиях, часто намеренно замалчиваемых или искажаемых. Кроме того, в книге впервые использованы никогда не публиковавшиеся дневниковые и мемуарные тексты Полякова. Презентация издания состоится 15 октября в музее Пушкина на Пречистенке.

Предлагаем вниманию читателей отрывок из книги «Последний советский писатель».

…Поляков вспоминает, что «либеральная пресса ра­довалась расстрелу Белого дома, радовались журналисты и политики, которые теперь бубнят и взвизгивают, что мы живем в полицей­ском государстве… Именно те, кто призывал „раздавить гадину“, сегодня утверждают, что у нас мало демократии. А из-за кого ее мало? Ведь в 1993-м это была точка бифуркации, развилка…».

В те же дни вышли и статьи Полякова. Он был фак­тически единственным, кто после прозвучавших пу­шечных залпов публично заявил о своем несогласии с произошедшим. Вот что он писал в статье «Смена всех», вышедшей в газете «Век» 1 октября, за два дня до роко­вых событий:

«Стыдно. Пожалуй, именно это слово наиболее пол­но передает то состояние, в котором ныне пребывает любой здравомыслящий человек, если он воспринимает Россию как Отечество, как свой дом, а не дешевую меблирашку, откуда можно в любой момент съехать, при­хватив с собой казенный табурет с жестяной биркой на боку.

…Мне стыдно, что президент устал. Во всех смыслах. Достаточно, даже не обладая специальными знаниями, взглянуть в его лицо, появляющееся на телеэкране.

…Мне стыдно за наш разогнанный парламент. <…> В их кобуре, которую они так значительно оглаживали, пикируясь со своими исполнительными противниками, оказался огурец. А ведь это фактически те самые люди, что в 91-м активно участвовали в августовских игрищах. Они же отлично знают, как это делается. Они же знают, что подвыпившую массовку можно объявить героиче­скими защитниками, а можно — обнаглевшей чернью и люмпенами. Все зависит от того, кто обладает «Остан­кино». Да, большую часть парламента нужно было дав­но выгнать из политики за профнепригодность без вы­ходного пособия! Но разгонять парламент — это совсем другое…

Мне стыдно за нашу отечественную интеллиген­цию — она так и осталась советской в самом неизъяс­нимом и неисчерпаемом смысле этого слова. <…> Ее за­дача — помочь правильно установить парусную систему государственного корабля, а не дуть в паруса, лиловея от натуги и стараясь, чтобы их усердие заметил если не ка­питан, то хотя бы старпом…".

Вот как автор вспоминает сегодня о том времени:

«…Поздно вечером, почти ночью 2 октября мы воз­вращались с дачи в Москву. Всюду стояли омоновцы и бронетехника. Из автомобильного приемника демокра­ты визжали о коричневой угрозе и необходимости разда­вить гадину. На Беговой у самого поворота на Хорошевку меня остановили ребята в касках и бронежилетах, не то калмыки, не то башкиры. В Москву нарочно стянули части из регионов, где плохо понимали, что происходит в столице. Они потребовали выключить мотор и предъ­явить паспорт. Я ответил, что у меня сдох аккумулятор и снова я ни за что не заведусь. Они наставили на меня автоматы и повторили требование. Алина, ей было тогда тринадцать лет, испугалась. Наталья пыталась крикливо вмешаться, но я успокоил и заглушил машину. Прове­рив и убедившись, что я, в отличие от них, прописан в Москве, они отпустили нас, даже любезно оттолкали не заведшуюся машину к бензоколонке, где мы ее оставили и пошли домой пешком.

Прошляпив переворот 1991-го в Коктебеле, я не мог не увидеть своими глазами то, что происходило на Краснопресненской набережной, и весь следующий день провел у Белого дома. Танки, приседая, лупили по Верховному Совету. Народ улюлюкал. Периодически на крышах соседних домов мелькали черные фигурки. Все показывали пальцами и кричали с недоверием: «Снай­перы!» А потом кого-то — ротозея или спецназовца, с простреленной головой — спешно уносили к «скорой помощи».

На следующий день я пошел на Цветной бульвар в редакцию газеты «День», чтобы взять номер с моим фрагментом «Демгородка». Но редакция была уже раз­громлена. Вход охраняли несколько интеллигентного вида молодых людей, одетых в новенький импортный камуфляж.

— Вы куда, гражданин? — спросил, картавя, стар­ший, кучерявый толстячок.

— В газету.

— В какую?

— «День»…

— А вы, собственно, кто? — Они начали окружать меня.

— Хотел дать объявление…

— А-а… Уходите и запомните: газеты «День» больше нет и никогда не будет. Проханов скрылся, но мы его поймаем.

Я понял, что мне сейчас в лучшем случае просто на­костыляют, и ушел. Под впечатлением от увиденного я одним духом написал статью «Оппозиция умерла» и отнес в «Комсомолку», которой тогда руководил по­нимавший меня Валерий Симонов, к сожалению, вы­нужденный вскоре отдать газету Владиславу Фронину. А потом мы снова уехали на Зеленоградскую, и у нас там жил несколько дней, скрываясь, чудом вырвавшийся из Белого дома Сергей Бабурин, с которым я познакомил­ся в редакции «Правды» или «Гражданина России», не помню. Мы соблюдали, конечно, конспирацию, но бур­но выпивали, спорили, горячились, и он, раздевшись и светясь своим дородным белым телом, шел остудиться к речке. Соседи, прибегая ко мне, спрашивали свистящим шепотом: «Это Бабурин или нам показалось?» — «Пока­залось». — «Ясно!» — с пониманием кивали они. Никто, кстати, не донес…".

Статья «Оппозиция умерла. Да здравствует оппози­ция!» появилась в «Комсомолке» 7 октября.

…Под выстрелами толпа любопытствующих дружно приседала. Потом кто-то начинал показывать пальцем на бликующий в опа­ленном окне снайперский прицел. Били пушки — словно кто-то вколачивал огромные гвозди в Белый дом, напоминавший под­горевший бабушкин комод. А около моста, абсолютно никому не нужный в эти часы, работал в своем автоматическом режиме светофор: зеленый, желтый, красный…

Вечером торжествующая теледикторша рассказывала мне об этом событии с такой священной радостью, точно взяли рейх­стаг. Что это было на самом деле — взятие или поджог рейхста­га, — покажет будущее. Однако кровавая политическая разборка произошла. В отличие от разборок мафиозных, в нее оказались втянуты простые люди, по сути, не имевшие к этому никакого отношения. Я не политик, я — литератор и обыватель. Мне по-христиански жаль всех погибших. Нынешним деятелям СМИ и тому, что осталось от нашей культуры, когда-нибудь будет стыдно за свои слова о «нелюдях, которых нужно уничтожать». А если им никогда не будет стыдно, то и говорить про них не стоит. <…> Я слушал и участвовал в разговорах людей, толпившихся у Бе­лого дома, на Смоленке, у Моссовета. Правда, в последнем месте спорящих часто отвлекала от разговоров обильная гуманитарная помощь, раздававшаяся прямо с грузовиков. Так вот: того едино­душия, которым отличаются комментаторы ТВ, там не было. Боль­шинство склонялось к тому, что виноваты и те и другие.

Противостояния президента и парламента, двоевластия больше нет, но то неоднозначное отношение к происходящему в стране, которое это противостояние символизировало, осталось. <…> Поляризация в обществе осталась. Поэтому сейчас нужна не сильная рука, а мудрая голова!

Как справедливо заметил Сен-Жон Перс, плохому президен­ту всегда парламент мешает. <…> Итак, оппозиция, пошедшая в штыковую контратаку, уничтожена. Закрыты оппозиционные газеты, передачи, возможно, будут «закрывать» неудобно мыс­лящих политиков и деятелей культуры… Создатели политиче­ских мифов не любят оттенков: у врага в жилах должна течь не кровь, а серная кислота — желательно поконцентрированнее. <…> Я хочу воспользоваться неподходящим случаем и сказать о том, что я — в оппозиции к тому, что сейчас происходит в нашей стране.

Отметим не только бесстрашие автора, но и первое по­явление в его текстах имени Сен-Жон Перса, который через 15 лет станет одним из главных, хотя и заочных, героев иронической эпопеи «Гипсовый трубач».

Статья вызвала бурю эмоций, по рукам ходили ксеро­копии, о ней говорили, в том числе во власти, и можно лишь догадываться, как ее там оценивали. Через два де­сятка лет, в предисловии к книге избранной публици­стики «Лезгинка на Лобном месте», Поляков так описал коллизии того времени:

«Все антиельцинские издания были к тому времени запрещены, и моя статья оказалась единственным в от­крытой прессе протестом против утверждения демокра­тии с помощью танковой пальбы по парламенту. Между прочим, стократ проклятые за жестокость большевики Учредительное собрание всего-навсего распустили. По­чувствуйте разницу!

В итоге «Комсомольскую правду» тоже закрыли. Правда, на один день. Потом одумались и открыли. А меня занесли в какой-то черный список, из которого вычеркнули только при Путине. Не могу сказать, что это сильно омрачило мне жизнь, хотя, скажем, из школьной программы разом вылетели мои повести, из энциклопе­дий исчезла всякая информация обо мне".

Писать ему, надо отдать должное, не запрещали. И всегда находились печатные издания, готовые опуб­ликовать очередную статью.

Поляков, конечно, на этом не остановился: уже в декабре 1993-го в той же «Комсомолке» вышла статья «Россия накануне патриотического бума», в которой он, словно с Луны свалившись, утверждал, что «укре­пившейся новой власти теперь до зарезу понадобится возрождение патриотического чувства, которое, соб­ственно, и делает население народом и заставляет людей терпеть то, чего без любви никто терпеть не станет». Когда статья вышла, друзья и недруги, не сговариваясь, решили, что он повредился в уме. «В самом деле, в то время слово „патриот“ стало почти бранным, а теледикторы если и произносили его, то с непременной брезгливой судорогой на лице. Не знаю, откуда взялась уверенность, что строить новую Россию нужно на фун­даменте стойкой неприязни к Отечеству, но могу пред­положить: идея исходила от тех политических персона­жей, которые видели в „новой России“ лишь факторию для снабжения цивилизованного Запада дешевым ту­земным сырьем. С патриотизмом боролись так же исто­во и затейливо, как прежние воинствующие безбожники с религией. И также безуспешно. Мой прогноз оказался верен: сегодня патриотизм опять в чести, государство финансирует дорогостоящие программы по воспита­нию отчизнолюбия, на автомобилях развеваются геор­гиевские ленточки, кудрявые эстрадные попрыгунчики снова запели о русском раздолье, а те же самые теледик­торы артикулируют трудное слово „патриотизм“ с тяж­ким благоговением. Но почему, почему же у меня никак не исчезнет ощущение, что живу я все-таки в фактории, занимающей одну седьмую часть суши?»

…Не сразу критика откликнулась на появление «Демгородка» — и это вполне понятно, учитывая то, какие со­бытия сотрясали страну. Зато вскоре после «победы де­мократии» в прессе появились отзывы, авторы которых резко разошлись в оценках. Так, Л. Фомина в «Москов­ской правде» писала: ««Демгородок» при прочтении вы­зывает разные ощущения, и не надо быть ясновидящим, чтобы понять, что он вызовет бурную реакцию критиков всех «лагерей», поскольку картина, нарисованная авто­ром, выполнена в ярких тонах, а персонажи и их поступ­ки до боли узнаваемы. Предвижу многочисленные на­падки со стороны «господарищей"*, которые, заглянув в книгу, увидят там себя…»

Сергей Владимирович Михалков поставил повесть в один ряд с лучшими произведениями отечественных писателей, вспомнив в этой связи сатиру Булгакова.

Трудно сказать, что более способствовало размеже­ванию Полякова с либеральным лагерем: публицисти­ка, хлесткая и обличительная по отношению к новой власти и ее порядкам, или «Демгородок», где он с этой властью окончательно разобрался, предал суду и даже определил меру наказания. Сказать, что Поляков разо­злил повестью либеральных коллег-оппонентов — зна­чит, ничего не сказать. «Демгородок» вызвал у них активное отторжение.

Вот что писал Роман Арбитман в статье «Лукавая ан­тиутопия. Юрий Поляков в поисках утраченного апофе- гея»: «…Итак, поражение ненавистной „дерьмократии“ на Руси, которое так долго обещали народу большеви­ки, состоялось. Пусть на бумаге, но состоялось… Юрий Поляков на бумаге отыгрался за все обиды, обществен­ные и личные. За развал Союза и рост цен. За демокра­тию, при которой редакция журнала „Юность“ избрала не его, Полякова, своим новым главным редактором. За то, что по финансовым причинам закрылись два фильма по его, Полякова, сценариям и по непонятным причинам „тормознули“ постановки его пьес в академических театрах. За то, что лживые телевизионщики не приглашают больше в „Пресс-клуб“ (не по той ли причине возник в повести злорадный рассказ, как при­хлопнули враля-телекомментатора?). За то, что былые „апофегеи“ стали анахронизмом. Вероятно, именно эти и другие жизненные обстоятельства… и побудили писа­теля ударить по „демокрадам“…» Это была не просто рецензия, это было плохо скрываемое желание вычер­кнуть Полякова из литературного процесса — за поли­тические взгляды, которых он придерживался: «…Как выяснилось, писателю благоприятствовала атмосфера полуправды, в которой можно было показать себя на правах „разрешенного“ обличителя… Пока существо­вали „белые пятна“ и закрытые области, легко и при­ятно было делать полшага вперед и открывать Америку. Когда игра в догонялки кончилась и читателя требо­валось привлекать чем-то иным, кроме оперативности „отклика“, Юрий Поляков был бессилен… Оказался без работы…»

Статья Арбитмана стала своего рода приговором пи­сателю со стороны либеральной общественности, после нее имя Полякова на страницах той же «Литературной газеты» уже не появлялось — почти до самого его прихода туда в 2001 году главным редактором.

Настоящим ударом для Полякова стала рецензия Александра Аронова в одном из декабрьских номеров «Московского комсомольца». «Поляков не желает вос­принимать людей во всей их сложности и перепутан­ности, а упрощает… Признаюсь, трудно было дочитать недлинный текст до последней странички. Но если за­жать ноздри, а позднее принюхаться — все-таки мож­но», — писал бывший приятель, озаглавивший свою рецензию весьма определенно: «Замок из дерьма». Это был тот самый Аронов, который лоббировал публика­ции начинающего поэта в «МК» и даже посвятил его стихотворению «Сон. 21 июня 1941 года» восторженную статью в «Вечерке». Юрий перепечатывал на машинке и составлял первый сборник Аронова «Островок без­опасности» и был единственным, кто написал о нем со­чувственную рецензию в «Литературной России». И вот теперь политика развела по разные стороны баррикад некогда близких людей.

«Помню, я столкнулся где-то с Ароновым примерно через полгода после выхода его брезгливой рецензии. Он был пьян и буквально набросился на меня:

— Юра, что с тобой? Ты что теперь — красно-корич­невый?

-А вы?

— Мы всё сделали правильно!

— И Белый дом расстреляли правильно?

— Правильно!

— Почему?

— Потому что они бы нас повесили!

— Кто? Я бы вас, что ли, вешал?

— Нашлись бы…

Больше мы не общались. Вскоре Аронова настиг ин­сульт, и остаток жизни он провел в полусумерках, а ког­да наступали просветы, пытался писать, но получался странный наивный лепет, вызывавший оторопь у тех, кто знал его в расцвете парадоксального ума, насыщенного самыми разносторонними знаниями — в застолье, ска­жем, он мог прочитать целую лекцию о Кьеркегоре"…

Став главным редактором «Литературной газеты», Поляков неоднократно печатал на ее страницах стихи и материалы о жизни Александра Аронова. В отличие от своих оппонентов, разойдясь в политических взглядах, он не имел обычая вычеркивать товарища по перу из ли­тературы.

Разразившись этими хлесткими рецензиями, либе­ральная критика сомкнула уста и никогда уже на про­тяжении почти четверти века не упоминала его имени ни в каком контексте — оно стало для нее непроизно­симым. Если учесть, что в литературно-критическом цехе либеральные взгляды решительно превалируют над консервативными — в том числе и над доводами рассуд­ка, — для Полякова это означало, что критика оставила его один на один с читателем, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Во что это вылилось на самом деле?

«Осознав, что литературная группа, контролировав­шая 90 процентов всего поля отечественной словесно­сти, объявила мне бойкот, я понял: для меня единствен­ный выход — художественность. Надо быть интересным читателю, вопреки молчанию и хуле критике. Надо, что­бы человек, даже случайно взявший в руки мою вещь, не мог оторваться, а потом говорил друзьям: „Это необхо­димо прочесть!“ Пассажирский самолет прочнее боевой машины в десять раз, ибо он переносит по воздуху сотни людей, а не пару военных пилотов. Как „ястребок“ раз­летается вдребезги от меткого попадания ракеты, так и дурной роман аннигилируется от честной оценки объ­ективного критика. Примерно такую же „суперпроч­ность“ я по мере сил старался заложить в свои тексты. Это спасло меня от звездной расслабухи, она непре­менно поражает молодых авторов после первого шум­ного признания или упавшего им на голову „Букера“. Возомнив себя мастерами, каждая запятая которых на вес золота, они начинают писать даже не левой ногой, а боюсь сказать — чем. Это заболевание я подавил в себе на корню, так грипп проходит, если нырнуть в прорубь. И мои постсоветские книги по тиражам сопоставимы с тогдашними лидерами: Пелевиным, Сорокиным, Улицкой, Аксеновым, — хотя в раскрутку этих авторов вкладывались гигантские средства, в меня ни копейки. Впрочем, справедливости ради надо заметить: я стартовал не из низины, к 1991 году у меня, благодаря советским публикациям, уже имелся многочисленный и верный читатель. Так что замолчать меня не вышло, а ведь как хотелось!»

Огромное число соотечественников отныне искали и ждали новинок от Полякова, не особенно задумыва­ясь о его художественном методе и средствах. Его по-прежнему читали запоем, и в этом смысле Полякову повезло: в том числе и благодаря замалчивавшей его либеральной критике он стал воистину на­родным писателем. Но это также означало, что множе­ство любителей книги из числа гуманитариев, привычно ориентирующихся на мнение критики, особенно в наше время, когда книжный рынок наводнен новинками, не открыли для себя этого яркого неординарного писателя, не смогли оценить его искрометный юмор и афористич­ное письмо, не узнали себя в его героях — и не разделили с ним заботу о судьбе страны. И все же Поляков вышел из этой истории победите­лем, оставшись самим собой: неудобным, въедливым, ехидным человеком, упорно называвшим вещи своими именами…

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Игорь Шатров

Заместитель директора Национального института развития современной идеологии

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня