Культура

Саша Соколов, проэт

В связи с 70-летием

  
2763

Он называет себя — проэт, «это, если угодно, бастард, помесь прозаика с лириком, полу-полу». Его любимые авторы — Гоголь («заря модернизма в России» — говорит С.С.), Маяковский, Пастернак, Джойс (да, еще он считает хорошим писателем Гайдара). Сам он — любимый автор избранных. Но не только.

Говорят, будто он эзотеричен, порой до сгущенной темноты. Будто проза доступна лишь тем, кто так же основательно (или почти так же) осведомлён в литературе, как автор. А может, наоборот: читать эту прозу как раз легче тому, кто Пастернака (и др.) не читал. Тогда свежесть и непосредственность взгляда обеспечат чистоту и полноту восприятия. Но в любом случае «апологет медленного письма», каковым он себя также называет, требует и медленного чтения.

О жизни

«Школа для дураков» — «обаятельная, трагическая и трогательнейшая книга», — отозвался Набоков о первом романе С.С., обеспечив таким образом ему пропуск в мир высокой литературы. И С.С. подтвердил этот пропуск: написал и опубликовал еще два романа — «Между собакой и волком» (1980) и «Палисандрия» (1985). Рукопись четвертого вроде бы сгорела. Где-то в Греции.

Самые красочные подробности его биографии обкатаны критиками и исследователями. Собственно, он сам в интервью охотно рассказывает о себе; если не всё, то многое (чем отличается от Сэлинджера, с которым его часто сравнивают).

Родился в Оттаве (О6.11.1943), в семье советского разведчика (кличка «Дэви»; похищал атомные секреты США, за что заочно был приговорен к смертной казни). Собирался стать врачом, после школы работал в морге — санитаром и препаратором. Хотел сбежать из СССР. «Меня даже однажды поймали при попытке перехода советско-иранской границы в районе Гасан-Кули. Мы с товарищем попытались, но не вышло. Немножко посидели в тюрьме».

Учился в Военном институте иностранных языков. Лежал в дурке. Окончил журфак МГУ. Об Alma mater вспоминает с благодарностью: «Если не считать дурдомов, факультет журналистики был самым свободным учреждением. Благодаря Ясену Николаевичу Засурскому, который, единственный из всех деканов страны, не состоял в партии, разрешалось на занятиях обсуждать все что угодно. Самиздат ходил по рукам без утайки». (Насчет «не состоял в партии» — это вряд ли, а в остальном верно).

Читал стихи у памятника Маяковскому. Влился в СМОГ. О друзьях-смогистах он скажет своё слово в эссе «Общая тетрадь, или же Групповой портрет СМОГа» (1989). Правда, для того, чтобы эссе понять (и оценить), нужно иметь представление об участниках СМОГа. Например: «Лелея келейность. Алеющей ранью. Лепечущей рощи аллей. Се лель есть, влекущийся, к великолепью, простого олейника отпрыск. Воистину» — Владимир Алейников. «Рос тихоня, а вырос смогист, колоброд, сладу нету, когда разгуляется, прямо хоть караул.. И в тетради для нот, между струн пресловутой Лунной: Полина, полынья моя» — Леонид Губанов. При этом сам С.С. считает (или делает вид), что сюжет эссе «очень прост: изображен как бы некий гумилевский трамвай, который мчится по городу и по дороге подбирает смогистов».

Отрочество и юность смогистов счастливо совпали с той порой, когда поэзия витала в воздухе. Ко¬гда от руки переписывались стихи Мандельштама, Гумилева, Пастернака, Цветаевой… Когда цена литературы, слова была высока. Когда свои своих узнавали по цитатам.

В прозе С.С. литературность достигает, кажется, своего предела. Вот рапсод «Знак озарения» (1991) с подзаголовком «Попытка сюжетной прозы». С эпиграфом из «Охранной грамоты». Весь пропитанный строками и перепевами Пастернака (из стихов и прозы), хотя имя его упоминается только в эпиграфе. А дальше он проходит как «озарённый лирик», «мастер», «учитель», «кумир», «наставник», «поэт экстаза».

И даже — как двойник С.С. Точнее сказать — С.С. хотел стать его двойником, опасная игра: «Ты забыл о себе, о своем, и спустя невозвратную сумму зим обернулся кем-то безличным — напрасным никем — и за вычетом кошек да лис никому не понятным».

На третьем курсе он перешел на заочное отделение. «Я считал, что работа журналиста подведет меня быстрее к настоящей прозе». В его случае так и вышло. Он работал сначала в районках, потом в «Литературной России». И даже получил премию журнала «Наша жизнь» «За лучший рассказ о слепых» — «Старый штурман». Про ослепшего капитана дальнего плавания, который рассказывает кошке истории из своей жизни.

В какой-то момент С.С. бросил всё и уехал в Конаковскй район, на Волгу. Там он работал егерем и писал свой первый роман — «Школа для дураков». Роман был отправлен на Запад по австрийской диппочте, оказался в Египте и наконец — у Карла Проффера в «Ардисе», который и послал его Набокову на последний суд.

Вскоре на Западе очутился и сам автор. Это была история драматическая и романтическая: его не выпускали, и тогда любимая девушка, австрийка Иоханна Штайндль, в знак протеста объявила голодовку у себя в Вене. В результате разрешение на отъезд давал лично генсек Брежнев… С.С. жил в Вене, Анн-Арборе (у Профферов), Вермонте, сейчас живёт в Тель-Авиве. Работал столяром, инструктором по лыжному спорту, подрабатывал журналистикой. Писал.

И о романах

Три романа С.С. объединяет присутствие в качестве главных героев-рассказчиков людей, так сказать, недостаточных, ущербных — инвалидов. Они вызывают разную реакцию: безусловную симпатию (ученик такой-то из «Школы для дураков»); сопереживание, смешанное со скепсисом (безногий Дзынзырэла из «Между собакой и волком»), злой смех (Палисандр из «Палисандрии).

Самый обаятельный и трогательный — в «Школе для дураков». Это выпускник школы для слабоумных, превращавшийся в белую речную лилию и (потому) прозванный «Нимфея Альба». Автор называет его — «ученик такой-то». Критики обычно говорят — мальчик, хотя на самом деле ему не меньше двадцати лет («я не работаю с тех пор, как ты пошел в школу, скоро четырнадцать лет», — напоминает его мать). Он уже перепробовал разные занятия: точил карандаши в прокуратуре, был дворником, контролёром, кондуктором, сцепщиком, перевозчиком на реке. (При желании здесь можно увидеть вехи биографии автора.)

Весь роман — поток его расщеплённого сознания (воспоминаний), перебиваемый голосами других персонажей, в том числе — голосом автора. Нимфея Альба спорит с самим собой как с другим; для него не существует времени в обыденном понимании (см. в «Записках сумасшедшего»: «Никакого числа. День без числа»). Он добр, честен, зорок.

Его мука и боль — школа с тупыми учителями, удовлетворяющими в издевательствах над учениками свою похоть власти, жесткий, властный отец-прокурор, который гонит его из дома за не те высказывания и мысли. И страх перед психушкой, где его встретит доктор с какой-то нацистской фамилией: «Мама, мама, помоги мне, я сижу здесь, в кабинете Перилло, а он звонит т у д а, доктору Заузе. Я не хочу, поверь мне. Приходи сюда, я обещаю выполнять все твои поручения, я даю слово вытирать ноги у входа и мыть посуду, не отдавай меня». (Напоминает опять же Гоголя: «Матушка! пожалей о своем больном дитятке!»)

Но есть у ученика такого-то и любимый наставник, учитель географии Норвегов, превращающйся из Павла (Петровича) в Савла (Петровича) и обратно. Он дарит ученику книгу. Какую — не называет, просто говорит: «вот книга». Но угадать нетрудно — это «Житие протопопа Аввакума» «И вот мы прочитали вслух:: выпросил у Бога светлую Русь сатона, даже очервлени т ю кровию мученическою…».

Еще один мессидж Павла/Савла- в притче о плотнике, который помог распять человека за вознаграждение в виде гвоздей и досок — он очень любил свою работу. А тот, кого распяли, рассказал плотнику, что и он когда-то был плотником и за такое же вознаграждение помог распять человека…

Но кончается «Школа…» на бодрой ноте: автор и его герой вместе отправляются за бумагой: «Весело болтая и пересчитывая карманную мелочь, хлопая друг друга по плечу и насвистывая дурацкие песенки, мы выходим на тысяченогую улицу и чудесным образом превращаемся в прохожих».

На купленной ими тогда бумаге и будет написан следующий роман — «Между собакой и волком». Он исполнен в прозе и стихах. Причем если язык прозы витиеватый, нагруженный замысловатыми словечками и оборотами, ломаным синтаксисом и т. п., то стихи — ясные, без особых ухищрений (хотя и не всегда простые). И переход от одного к другому — как езда на американских горках: дух захватывает.

Роман этот можно было бы поставить в ряд произведений магического реализма (в духе Гарсиа Маркеса), если бы С.С. от реализма не открещивался обеими руками. Место действия — колдовской край Заволчье, находящийся за Волчьей-рекой, или Заитилье, первое имя реки— Итиль (тюркское название Волги). Общее ощущение как от грандиозной сказки. Одни имена чего стоят: вот инвалид-точильщик Илья Петрикеич Дзынзырэла пишет следователю по особым делам Сидору Фомичу Пожилых жалобу. Егеря отобрали у него костыли за то, что он изувечил «гончую суку Муму», приняв её в мороке сумерек и хмеля за волка, а себя вообразив кем-то вроде Мцыри: «Не отдамся на угрызение, стану биться, как бился тот беглый парнишка в чучмекских горах, торопливо дыша».

Жалоба Дзынзырэлы постоянно сбивается на былички — фантастические истории о земляках, и таким образом он создаёт Заитильщину. Одновременно свою летопись ведёт и Запойный Охотник — в стихах. Вот несколько строф изумительного «Заговора» (Записка XI):

У Сороки — боли, у Вороны — боли,

У Собаки — быстрей заживи.

Шел по синему свету Человек-инвалид,

Костыли его были в крови.


Шли по синему снегу его костыли,

И мерещился Бог в облаках,

И в то время, как Ливия гибла в пыли,

Нидерланды неслись на коньках.


Надоумил Волка заволжский волхв:

Покидая глубокий лог,

Приползал вечерами печальный Волк

И Собаку лечил чем мог…

Фантастический и вполне реальный мир Заитилья манит, вовлекает, не отпускает. Населяющие его странные люди (их С.С. хорошо узнал, когда работал егерем в тех краях) не дают о себе забыть. Слепоглухонемой утильщик Николай Угодников, которого все, начиная с жены, гонят. А он в конце концов взлетает в небо, и костыли его — как два крыла. Петр по прозвищу Багор вешается на краденой слеге — на спор. Горбатый перевозчик Павел поверил в то, что горбатого могила исправит, — и утопился… Их любимое время — сумерки, час между собакой и волком, когда зыбко, тревожно и сладко, когда «ласка перемешана с тоской». И всех и всё жалко.

… А бутылки со своими записками Запойный Охотник бросал в реку, надеясь (веря), что они приплывут куда надо. (Так и случилось.)

Героя-рассказчика «Палисандрии» к инвалидам вроде бы не причислишь — ведь он «прошел по наполеоновски славный путь от простого кремлевского сироты и ключника в Доме Массажа Правительства до главы государства и командора главенствующего ордена», сообщает биограф Палисандра в предисловии, помеченном 2757 годом.

Палисандр — кремлёвский сирота. Его коллективный отец — дядя Иосиф, дядя Лаврентий, дядя Леня, дядя Юра («довольно прекрасные люди присущего им периода»). Он взахлёб, нервным до истерического слогом, срываясь то в невероятную сентиментальность, то в морализаторство, а чаще — просто хвалясь, рассказывает о жизни в Кремле — средоточии похоти власти — и за его пределами

Так же взахлёб Палисандр живописует свои сексуальные подвиги. Он — Гумберт Гумберт наоборот, ибо привлекают его только дамы после шестидесяти — геронтофилия, корреспондирующая со «стенами древнего Кремля» и с герентократией. «Да и я отмечал в ней немало приятного: пожилой, нездоровый багрянец щек, крючковатый когтистый нос, полноватый живот и линялый, местами повытертый ворс лобка, и вислые, очень длинные груди с пупырчатыми наперстками синеватых сосцов…» (ср. с каким-нибудь описанием прелестей нимфетки у Набокова). Более того, этих почтенных дам он любит непосредственно в склепах, что уже (почти) некрофилия.

Некрофилия — ведущая тема романа, заданная главным институтом Кремля — Орденом Часовщиков (эвфемизм для КГБ). Вспоминал ли С.С. слова поклонника красоты зла Жене о тайной полиции — «демонической организации, такой же отвратительной, как погребальный обряд или похоронные принадлежности, и такой же привлекательной, как королевская слава», — или просто совпал с ним, не так уж важно. Важно, что эти часовщики есть хранители настоящего (!) времени.

Ближе к финалу выясняется, что Палисандр — гермафродит. А стало быть, его сексуальные подвиги — блеф. Жуткое впечатление производит переход героя на средний род: «Я млело и блеяло, реяло и пресмыкалось. Я бредило…»

Палисандр Дальберг — это (в переводе) Дерево Деревянистое. По сути Буратино, сотворённый папой Сашей Соколовым. Папа приобщил Буратино к чтению русских мемуаров и романов, выходивших на Западе, тот же, будучи самовлюблённым графоманом, разошелся вовсю. Вследствие чего роман получился разнузданно-карнавальным, беспредельно пародийным и, увы, кое в чем пророческим (напоминаем: вышел в свет 1985-м).

Кроме трёх романов и нескольких эссе, читающей публике известен триптих С.С. — поэмы, исполненные прозостихом: «Рассуждение» (2007) и два с необычными названиями — «Газибо» (т.е. беседка на возвышении, из которой открываются дальние виды; 2009). «Филорнит» (т.е. любитель птиц; 2010).

Кто-то скажет: мало. Ну, во-первых, С.С., может быть, как раз сейчас ищет предпоследние слова для нового романа. Во-вторых, не исключено, что из пепла возникнет сгоревший где-то в Греции роман, так бывает. Но даже если ничего такого не произойдет, того, что он сделал, достаточно, чтобы занять почетное место в рядах классиков русской литературы. (Представляется, кстати, что это пока наш единственный реальный претендент на Нобеля).

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Леонид Ивашов

Генерал-полковник, Президент Академии геополитических проблем

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Опрос
Назовите самые запомнившиеся события 2018 года
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня