Культура

Машина времени по-немецки

В Театре Наций Филипп Григорьян поставил пьесу Мариуса фон Майенбурга «Камень»

  
489

Пьеса — о семейной подспудной драме хронического самогипноза. Конечно, не только семейным самообманом актуален спектакль. Драматург размышляет о послевоенном самообмане Германии, вот в чём дело. Вопрос ставится универсальный — что делать человеку с памятью о событиях невыносимых.

Автор пьесы далёк от уверенности, что послевоенная денацификация Германии привела к какому-то положительному изменению в семейной, личной жизни немцев. Нет, нацизм отвратен и прочее и прочее, десятки миллионов погибли — мы не об этом. Автор пьесы смотрит на внутренние проблемы семьи в связи с искажением семейной истории. Это самое интересное в спектакле — следить за репликами персонажей и вдруг убедиться в несводимости жизни общества к семейному бытованию и наоборот, увидеть полнейшую оторванность государственных идей от жизни семьи. Спектакль начался со шкафов, предстающих у режиссёра и художника-сценографа Филиппа Григорьяна метафорой забытья, счастья, скелетов, захлопнувшегося времени.

На пяти почти одинаковых, спектрально освещённых комодах попеременно зажигались цифры — 1935, 1945, 1953, 1978, 1993. Началось всё с музыки Pink Floyd, с кадров фильма Паркера «Стена» по телевизору, встроенному в шкаф 1993. Символ понятен, соединённая Германия празднует невероятный праздник разрушения стены, о чём Алан Паркер провидчески возвестил за десять лет до того. Там много чего было, в этом гениальном фильме, но самая нетривиальная мысль «Стены» — о мести детей за подделку памяти о погибших отцах. Дети мстят миру, гитарист из поколения послевоенных хипстеров становится новым фюрером с бритыми бровями. Это символ, но в 1968 году студенты громили улицы столиц Европы, наступило тотальное разочарование детей в идеях дедов. Окончательно погибла «викторианская» цивилизация, ещё как-то тлевшая между мировыми войнами. Но мы отвлеклись.

Внучка Ханна (Анастасия Пронина) в гольфах, короткой школьной юбке и чёрных ботинках вышагивает по зелёной траве. Бабушка Вита (Анна Галинова) сидит под столом и периодически слабоумно повизгивает. Дочка, она же мама Хайдрун (Ольга Баландина) — обычная немецкая фрау. И в самом тёмном углу тихо сидит дедушка Вольфганг (Кирилл Вытоптов), молодой гауптштурмфюрер. Он сидит у шкафа 1945, за служебным столом, на котором стоит лампа, печатная машинка и что-то отвратительно плавает в банке с формалином. Эта банка живо напоминает о нацистских секретных опытах над людьми. Впрочем, дедушка водевилен, с чучелом сапсана картинно бегает по сцене.

Надо сказать, что постановки Филиппа Григорьяна — визионерские абсурдистские водевили, совершенно уникальное сочетание стилей. В этот раз фиолетовый, синий и красный напомнили о Бобе Уилсоне и погрузили в инфразвук тайн памяти. Совместить инфернальную, искажённую, окаменевшую область общественной памяти и водевиль — сложная задачка. Поэтому наблюдается излишняя лёгкость — в манере игры Кирилла Вытоптова, в превращениях мамы Хайдрун, в общей атмосфере приятной световой феерии. А вот безупречные костюмы Гали Солодовниковой выглядели удивительно функционально, на все времена. Хит — платье бабушки Виты, при изменении походки и жестов становящееся платьем молодой немки. Такое платье стало бы лидером продаж, мировым трендом, лучшей покупкой для людей, не желающих расставаться с любимой одеждой.

Главное шоу этого спектакля — перемешивание разных времён жизни одной семьи. Сделать это очень трудно, потому что требует от актёров мгновенного переключения. Наибольшая нагрузка легла на Анну Галинову, бабушку Виту. На ней, собственно, и держится весь аттракцион удивительных превращений. Она издаёт старческий слабоумный писк в 1993 году, когда вернулась в свой дом, отобранный в 1953-м, а в следующее мгновение надевает немецкий чепец, модный в 1935-м году, перестаёт дрожать пальцами рук, выпрямляется, превращается в целеустремлённую белокурую молодую фрау. Бабушка владеет искусством калачакры.

Через минуту, после диалога у шкафа 1935 с утончённой еврейской соседкой Кисой, она превращается в растерянную немку образца 1953 года, бегущую с семьёй на Запад. Затем — в деловитую фрау 1978-го года, приехавшую на разведку, осмотр своего дома в ГДР. Цель фрау у шкафа 1935 — сторговать подешевле, с помощью мужа, соседский добротный еврейский дом с садом. Соседка, пианистка Киса — прекрасная, тонкая работа высокой грациозной Марьяны Кирсановой. Даже персонаж Ксении Орловой, гэдээровская сирота Стефани, стилизованная под студентку из Барнаула, вынуждена периодически выпадать из бездомного 1993-го в счастливый 1978-й. Это, конечно, некоторый перебор.

В чём смысл превращений? Это картины памяти, которые невозможно исказить, зато можно прикрыть, завесить, задрапировать, приукрасить — на какое-то время. Проблема в том, что нельзя жить с памятью о нацистском дедушке в раскаивающейся стране, интенсивно денацифицируемой победителями: американцами, французами, англичанами и прочими бельгийцами — с одной стороны стены, русскими — с другой стороны. Мы сейчас не говорим о тотальном цинизме американцев, вывезших в свои секретные институты две трети научного эсэсовского потенциала. Важно, что сами послевоенные немцы трепетно отнеслись к своему заражению, одержанию идеями третьего рейха. Поэтому истинные события были забыты, память подделана. А что-то в людях продолжает неискажённо помнить. Совесть, что ли.

Так вот, семья дедушки Вольфанга вынуждена была забыть о совершенно безобидном дедушке-ветеринаре, ухаживающем за лошадьми Абвера, чтобы силами бабушки Виты придумать миф о спасителе еврейской семьи. Мол, дал дедушка денег соседским евреям на переезд в Америку с двумя чемоданами. За это, якобы, в деда кинули камнем, и камень зарыт в саду для памяти о героическом спасителе одной еврейской семьи. Что-то это смутно напоминает.

Например. Служил дедушка вертухаем на Колыме, мучил и расстреливал невинных советских партийцев-интеллигентов, рабочих и крестьян, а теперь он заслуженный работник органов, награждённый медалями и орденами, с персональной пенсией союзного значения. При Хрущёве, говорят, даже фамилии меняли выжившие члены расстрельных троек и особых совещаний НКВД. А внуки гордо показывали соседским пацанам ордена деда-ветерана. Прикрывал тыл на секретной работе — рассказывали внучкам дочери колымских героев.

Помним — были тексты Солженицына, покаяние творца супербомбы Сахарова, громкий фильм Абуладзе «Покаяние», где сын из могилы выбрасывает отца, похожего на Берию. Но «мощи» Ленина возлегают в культовом зиккурате до сих пор. И каждые десять лет символический отец народов выныривает из якобы разоблачённого сталинизма и начинает, так сказать, учительствовать. Это давно стало банальностью — мысль об отсутствии осознания кровавой истории, об отсутствии покаяния и символического выкапывания вождя Кобы из могилы общественной памяти.

А ведь общественное забытьё складывается из забытья личного. Главная причина забытья — чувство вины, прав Захар Прилепин. Парадоксальна истинная память — пройти по лезвию бритвы, то есть вспомнить всё отстранённо, свидетельски, без вины, но с муками совести. Без власти «вспомнить всё» нет покаяния. В спектакле осязаема другая власть — неумолимая привычка изменять свою и семейную память под давлением общества, под давлением необходимости жить спокойно и счастливо, как в сказке. Террор мечты о счастье извращает всё.

Пьеса Мариуса фон Майенбурга о подлости общественного быта, заставляющего бюргеров делать смехотворные попытки изменить судьбу путём подделки и подтасовки своей памяти. Может, драматург не согласился бы с такой трактовкой, но мы видим именно это. Когда такое происходит массово, становится совсем не смешно. Парадокс в том, что не важно, в какую сторону подтасовывается память. В СССР чествовали ветеранов НКВД, в ГДР и ФРГ забывали об участии дедов в ордене СС. В нынешней Эстонии, Латвии, Галиции опять гордятся орденами СС, в нынешней РФ опять гордятся Сталиным.

Внучка Ханна хочет найти в Америке спасённую дедушкой еврейскую семью, но находит выкопанную бабушкой Витой железную свастику, партийный знак принадлежности. А соседку Кису кто-то сдал, их забрало гестапо вместе с двумя чемоданами. Вспомнить, что донос на милую подругу Кису они написали с дедушкой, дабы забрать дом даром, сил у бабушки не хватает. Это воспоминание достаётся зрителю, под сладкую музыку Vangelis. Финальная громовая кода композитора Валерия Васюкова сотрясает зрительские кости. Говорят, в момент смерти вся жизнь вспомнится без искажений и с огромной силой. Но зачем ждать финала? Зритель, свидетель самого себя, может вспомнить всё — вот призыв радужного спектакля «Камень».

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Сергей Обухов

Член Президиума, секретарь ЦК КПРФ, доктор политических наук

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня