Культура

Прогулки по журнальному саду

Экскурсия четырнадцатая. Анализируй это

  
1562

Опустились руки — гордое негодование — логика тёти Дарины — Рахель среди бандеровцев — цианид в майонезе Майдана — две программы — советская оптика — гнилая серединка — треснувший кувшин — троица «Букера» — согласно правилам — шинкованная образность — меняя даму на дамбу — ласточка и пустельга — скованное Я.

Литературные журналы вновь приходят в Республиканскую библиотеку Майкопа. Я начал их читать, и у меня опустились руки: за год журналы прошли очередной отрезок своего долгого пути вниз. Вот в январском номере «Знамени» мой визави Георгий Давыдов, вот его рассказ «Итальянская штучка» (снова «про артистов» и опять «с прототипом»). Могу сказать, что эдакую концентрацию самодовольной, богемно-каботинской пошлости я раньше встречал только в некоторых «перестроечных пьесах» — таких, как «Перламутровая Зинаида» или «Наш декамерон». Говорят, в прошлом году Георгий Давыдов публиковал повесть «про Веничку Ерофеева»; Господь миловал меня от её прочтения: к актёрам, живописуемым Давыдовым, я равнодушен, но Веничка Ерофеев — всё же дорог мне.

Поскольку все сейчас говорят только об Украине, поговорю об Украине и я — но в аспекте литжурнальной прозы.

«Новый мир» в 2011-ом году (в седьмом, десятом и двенадцатом номерах) печатал отрывки из книги Оксаны Забужко «Музей заброшенных секретов». Время вспомнить об этом. Кстати, я благодарен редакции «Нового мира» за то, что она публикует украинскую прозу. На фоне скудного выбора авторов, которых принято пускать в «Знамя» и (особенно) в «Октябрь», новомирская украинская проза — как дыхание свежего ветра. Оксану Забужко после Георгия Давыдова и Анатолия Наймана читать приятно, да и пишет она качественнее Давыдова с Найманом. Но я сейчас буду говорить не о качестве письма Оксаны Забужко, а о сюжетной логике её текста.

…Киевскую тележурналистку Дарину Гощинскую вызывает к себе в кабинет шеф (глава телеканала). Он говорит, что принято решение снять с эфира даринину аналитическую программу и вместо неё запустить девичий шоу-конкурс (Дарина будет его ведущей). Что ж, для масс-медиа дело обычное. Тут Дарину осеняет: не допущенных к конкурсу кандидаток-провинциалок станут направлять в бордели Европы! Никаких доказательств такого предположения у Дарины нема: Дарине кажется, что где девичий конкурс, там и «торговля живым товаром». Дарина бросает шефу своё гордое «нет!» — и на бумагу изливаются майонезные потоки негодования…

…Нашими дивчинами торгуют! Их уводят, как в Туретчину! Нашу Неньку-Украину распродают! Нашу светлую, словно слеза младенца, Батькивщину пустили по рукам! Как мы могли терпеть это! Как мы смели терпеть! Отчего мы не вышли на площадь! Какой позор! В наших архивах засели москали! Подлый москаль-гэбэшник Бухалов не допускает меня и моего бойфренда к архивам УПА! Бухалов ещё и брюнет — ужас, ужас, ужас! Смуглые брюнеты-сексисты-москали дискриминируют гарных блондинок-киевлянок! Русские мужики, напоминающие арабов, насилуют наших золотоглавых девственниц! К оружию, граждане!

…Одна страница, вторая, третья, пятая, десятая, двадцатая — и всё в том же духе.

Ситуация, казалось бы, из «нравственно беспроигрышных» (торговля беззащитными девами). Такие штуки напрочь вырубают логику. Но я включу логику — и задумаюсь.

Положим, это шоу — впрямь прикрытие сутенёрских махинаций. Я не думаю, что у не прошедших конкурс глупышек злые дяди станут силой отбирать украинские паспорта прямо в телестудии. Поначалу в игру вступят не дяди, а тёти. Они будут ласковыми голосами заманивать девочек «на престижную работу в Европе» (паспорта у дурочек отберут — уже за границей). Одна хитрая тётя посоветует юной Наталке ехать за рубеж, а другая хитрая тётя (а именно тётя Дарина) убедит Наталку не ехать. Если об этом и узнают, тётю Дарину не уволят (она ж — «лицо телеканала»). Но тётя Дарина отказалась от шанса стать ведущей шоу. И оттого она не сможет убедить Наталку не ехать за рубеж. На месте тёти Дарины будет другая тётя, которая промолчит (и это — в лучшем случае). Итог: глупая Наталка поедет-таки за рубеж, а тётя Дарина станет гордиться собой.

А ведь киевские майданщики поступили «по логике тёти Дарины». До очередных выборов Президента Украины оставался год. Народу Украины надо было потерпеть годик — и выбрать Президента по своему вкусу (при таком раскладе следующим Президентом стал бы кто угодно, но точно не Янукович) — но где ж тут был бы повод гордиться собой?

Более всего в «майданной истории» меня бесит безответственность. Та безответственность, которой цивилизованный мир дал отмашку на безответственность. Это — не столько безответственность безответственных, сколько безответственность цивилизованного мира, попустительствующего безответственности безответственных. Это — безответственность взбесившейся этики, которой позволено попирать логику.

Российские гос-СМИ эксплуатируют тему «бандеровщины на Майдане»; сторонники Майдана твердят, что «на Майдане ведь были не только бандеровцы» — как будто десять гран цианистого калия в галлоне майонеза, лучше, чем десять гран кристаллического цианистого калия. Дело-то не в бандеровщине. Бандеровщина — вторичный симптом безответственности, бандеровщина — символ и признак безответственности. Демон постмодернистской безответственности воплотился-влез в бандеровщину — тем же способом, каким карамазовский чёрт мечтал воплотиться в семипудовую купчиху.

Кстати, о бандеровцах… возвращусь к сюжету книги Оксаны Забужко. Как было сказано выше, у тележурналистки Дарины Гощинской есть бойфренд — Адриан Ватаманюк. Адриану Ватаманюку чудится, что он вспоминает жизнь своего тёзки из прошлого — жизнь боевика УПА Адриана, которого после ранения направили лечиться в лес — в тайный схрон УПА. Там к Адриану пришла любовь — очаровательная партизанская юная медсестра по имени Рахиль.

Вы спросите: каким-таким образом среди бойцов УПА могла б завестись живая Рахиль? Оксана Забужко охотно ответит вам на это: вообще-то она считает, что бойцы УПА были главными спасителями украинских евреев.

Нет смысла произносить слова «правда» и «ложь», когда не определены исходные основания и методы мышления. Ведь Оксана Забужко не лжёт; она искренне любит УПА, она любит и евреев (не знаю, насколько искренно); поэтому Оксане Забужко очень хочется, чтобы УПА спасало евреев. А если очень хочется, тогда можно счесть, что всё так и было. Ведь нравственный порыв — это ж славно, не правда ли?! Ради нравственного порыва можно отключить собственную голову — вначале на секунду, а потом — окажется, что навсегда (когда мозги отключают на секунду, они отмирают навсегда).

И льётся в уши майонез Майдана, и бурным потоком струится навстречу ему нескончаемый патриотическо-конспирологический цементный телекисель, и тухло подтекает сбоку болотная дичь. И летят с экранов потоки сериально-сентиментальной галиматьи, сводящейся к чудовищным тезисам: «У неё же любовь — ей всё позволено!» или «У него же месть — ему всё позволено!». И всё это месиво — майонез, кисель, болото, телепатока — гниёт в бедных людских головах, превращаемых в помойные корыта.

Если что и развяжет третью мировую, то — сентиментализм и скверная привычка умиляться глупостью.

А теперь перенесёмся с бурной Украины в нашу (пока ещё) спокойную Россию.

Я думаю, что с Россией дело обстоит хуже, чем с Украиной. На Украине сейчас воюют «две Украины», две непримиримые социокультурные программы. Одну я называю «модерном», а другую — «постмодерном». На постсоветском пространстве «модерн» обречён быть советским (и мне хотелось, чтобы он был чуть менее советским), а «постмодерн» здесь не может не быть антисоветским (а я желаю, чтобы он был не слишком антисоветским: предельный антисоветизм ведёт к нацизму).

Но на Украине «модерн» и «постмодерн» разведены — географически, да уже и этнически. В этом — счастье для Украины. Рано или поздно «две Украины» расцепятся — при помощи России, Евросоюза, НАТО или без участия таковых — но оставят друг друга. Это будет лучшим выходом для Украины. У России же нет такого шанса: «две России» — растворены внутри России. «Украина донбасского модерна» и «Украина галицийского постмодерна» образуют взвесь, которую можно сепарировать на суверенные фракции. В России «модерн», и «постмодерн» могут быть переплетены не только внутри одной семьи, но даже внутри одной личности. «Горячая гражданская война» не даст России ни единого исхода; а «холодная гражданская война» у нас, между прочим, вполне себе началась.

Об этом — новый роман Виктора Ремизова «Воля вольная». Этот роман был опубликован в ноябрьском и в декабрьском номерах прошлогоднего «Нового мира» (в журнальном варианте — но я читал полный извод текста).

Виктор Ремизов — прозаик не только традиционный, но и сверхтрадиционный — разумный, расчётливый, обстоятельный, неторопливый, словно таёжный рыбак. Он любит подробные описания сибирской природы, он может построить на этих описаниях объёмную повесть — без единого сюжетного гвоздя. Когда же Виктор Ремизов берётся за сюжетику, он делает её мастеровито, точно и рационально — может быть, слишком рационально. В «Воле вольной» есть некоторые отголоски классицизма — «говорящие фамилии» персонажей, например. Это влияние советских канонов; Ремизов — советский по методам писатель; читаешь его, и вспоминаешь — если не Виктора Астафьева, то Андрея Скалона, по крайней мере.

В советские времена умели делать простые и надёжные вещи; в том числе, простую и надёжную прозу. В литературных методологиях, пришедших из советской культуры, нет рекламы, нет понтов — эти методологии, возможно, не очаруют, однако они вменяемы. Роман Виктора Ремизова социален и аналитичен — оптика советской прозы оптимальна для социальной аналитики: в эту оптику исходно встроена адекватность мышления.

…Началось всё с пустяка — начальник районной милиции подполковник Александр Тихий решил отметить на природе повышение по службе — на пару с замом майором Гнидюком. Мимо проезжал местный мужик Степан Кобяков (охотник, рыбак, водитель вездехода, перевозчик браконьерской икры и рыбы). Гнидюк полез в степанов вездеход (Тихий не смог удержать подчинённого) и разбушевался. Степан не стерпел, завязался конфликт с использованием оружия. По итогу пострадала лишь машина начальства — но Гнидюк, желающий воссесть на освобождающееся место шефа, стал слать сигналы наверх. Дело завершилось карательной акцией столичного ОМОНа и «точечным боевым актом» (был взорван вертолёт ОМОНа, погибли все находившиеся на борту).

Четырьмя десятилетиями раньше в смежных таёжных углах куражился подонок Гога Герцов, да совестливый абориген Аким выхаживал горожаночку Элю, брошенную Гогой. Собственно говоря, то был сигнал о глубинном расколе-надломе, надколовшем советское общество (позже сигнальщик — Виктор Астафьев — возненавидит совковых начальничков настолько, что в гневе побратается даже с литвождями из компании «других»).

Кстати, в романе Ремизова тоже имеет место быть «другой», маркированный всеми маркерами «другости». Горожанин. Москвич. Богач. Хозяин роскошной квартиры на Гоголевском бульваре. Банкир. К тому же, с подозрительным именем-фамилией — Илья Жебровский. Вот кому бы стать ответчиком за безобразия на сибирской земле.

Ан нет, Илью автор не порочит ни словом. Илья — хороший мужик (правда, в финале романа он струсил — но кто бы не струсил на его месте?). Просто Илья — чужой для здешнего жизнеустройства (он — свой для «нечеловеческой тайги», он способен выжить в ней, он сумел завалить страшного медведя-шатуна, но он — чужой для «человеческой тайги»). Илья понимает, что не хочет (и не сможет) участвовать в разгорающейся гражданской войне; он уезжает (не только из тайги, но и из России). Что ж, его выбор, его воля вольная. В ремизовском романе есть ещё «другой» — Валентин Балабанов (Балабан), бывший участник боевых действий в Чечне, бывший рок-певец, а ныне — алкаш, бич (хоть опустившийся, но всё ж интеллигент). Именно он жертвенно взорвёт вертолёт с карателями из ОМОНа. Мне показалось, что Жебровский и Балабан — две раздельные схемы одного и того же образа («в проекции реализма» и «в проекции романтизма»). Вообще Балабанов — самый условный герой наиреалистичнейшего повествования Ремизова; он пришёл из кино, поэтому у него «режиссёрская фамилия».

Виктору Ремизову ненавистны ни «другие», ни москвичи или (и) интеллигенты, ни Жебровские и Балабановы; ему ненавистны «люди середины», нахватавшиеся суетных иерархических статусов. Подлый, трусливый и глупый майор Гнидюк, осатаневший от безнаказанности ОМОН — именно в гнилой серединке корень зла. Прекрасны «свои», неплохи «другие». Омерзительны «свои», глумящиеся над «своими» с жалких высоток собственной властности. И потому омерзительна власть.

В романе Ремизова постоянно идёт речь о назревающей войне между «ментами» и «мужиками». Не всё просто и с «ментами», и с «мужиками» — среди «ментов» есть ребята нормальные (подполковник Тихий) или, хотя бы, встроенные в «человеческую тайгу» (Васька Семихватский). Но подполковник Тихий, вдруг осознав, что он — враг народу, чужак, «мусор поганый» — умрёт от потрясения. А Васька — «мент» для «мужиков», но для ОМОНа он — такое же «зверьё двуногое», как и Стёпка Кобяк. Что касается «мужиков»… Виктор Ремизов с астафьевским умелым уважением выписывает нехитрую жизнь Стёпки Кобяка, Генки Милютина, дяди Саши, Кольки-поварёнка, деда Трофимыча — прекрасно понимая, что все эти люди — нарушители, браконьеры. Что поделать: Сибирь-матушка, закон-тайга, медведь-прокурор. Здесь граница между «народным» и «уголовным» столь тонка, что её фактически нет. Вот Стёпка Кобяк бегло заметил: «Кобяковы одними из первых пришли на Охотский берег… Сколько здесь дедов моих лежит?!». По какому закону жить Стёпке — по «закону тайги» или по «закону власти»? Власть, государство — не больше чем общественный договор. Если «власть» будут олицетворять прыщи-Гнидюки или столичные отморозки… Тогда из государства утечёт легитимность общественного договора, словно вода из треснувшего кувшина, и вся наша вертикаль власти посыплется (притом даже без участия «Запада» и «пятой колонны»). Умные-разумные «другие» (Жебровские и Балабановы) — ничего не спасут: судя по ремизовскому тексту, горький выбор «других» — либо валить за кордон, либо воевать с собственным государством.

Виктор Ремизов показал нам — нет, не русский бунт, а, всего лишь, русский ропот. А также русский правёж — неизменно следующий за русским ропотом. Этого достаточно.

«Воля вольная» — замечательный роман; он достоин литературной награды. Вряд ли он выйдёт на «Большую книгу»: всё же «Большая книга» — государственная премия, а у «Вольной воли» не вполне государственнический вектор. Однако «Букер» — самое оно. У меня лёгкая рука на букеровские прогнозы — два года кряду я предсказываю «Букера» — сначала я посулил его плохому роману Андрея Дмитриева, затем — хорошему роману Андрея Волоса. Оба раза у меня сбылось. Пускай же сбудется на третий раз; пусть «Букер» в этом году достанется Виктору Ремизову.

Бог троицу любит.

А сейчас я наконец-то перейду от надоевшей публицистики к своему любимому занятию — к стиховедению.

Вышел сборник стихов молодого поэта Бориса Кутенкова «Неразрешённые вещи» (Екатеринбург — Нью-Йорк: изд-во «Евдокия», 2014).

Борис Кутенков вошёл в цеховую среду «современных профессиональных поэтов»; он пишет стихи в соответствии с предписаниями «актуальной поэзии» — что нелегко: корпорация «актуальных поэтов» узка и замкнута. Законы игры в «актуальную поэзию» по своей сложности уже сопоставимы с канонами сотворения висы или маккама. Цель игры — написать стихотворение так, чтобы оно было бы максимально красивым, в меру осмысленным, в меру лиричным, и при этом давало нам минимум информации об авторе и об окружающем его мире. Борис Кутенков пишет лучшие стихи, какие возможны при соблюдении правил «актуальной поэзии». Его стихи хороши (правила игры плохи).

Борис Кутенков наделён уникальным слухом на звучание и фактуру слов, на интонацию, на ритмику. Каждое слово в его стихах находится на отведённом ему звуковом месте; каждый — даже самый малый (в один слог) — перебив размера — оправдан и необходим.

Однако всё это — лишь форма, требующая содержания, заполнения, заливки, начинки. Борис Кутенков начиняет стихи мелко нашинкованной отвлечённой образностью. В них «плавятся вещи», друзья «говорят на гранатовом языке», «плывёт в родное море рыбица», проворачивается «в голове у пилота секретный ключик», крутится «мукомолка под левым ребром», туда-сюда шастают присяжные спасители поэтов — ангелы (в последнем стихотворении сборника является «ангел добрый руди»).

Собственно говоря, отвлечённая образность — достояние русской поэзии с символистских времён. Поэзию Пушкина возможно поверять мерками реализма; он неё можно требовать отражения некоей (эпической либо лирической) действительности. И поэзию Лермонтова можно мерить реальностью, даже поэзию Иннокентия Анненского можно, а поэзию Блока — уже нельзя. Задавать вопрос, что именно значат «рыбица» или «мукомолка» в стихах Кутенкова столь же беспардонно, как вопрошать, что именно значат «болотный попик» или «проклятый колокол» у Блока. Наверное, что-нибудь значат. Да нам не скажут.

Но дело в том, что каждый отвлечённый поэтический образ состоит из трёх составляющих — из того, что идёт от личности автора, из того, что идёт от общества и из того, что идёт от веяний современной автору поэзии. Чем больше в образе первой составляющей и чем меньше последней, тем образ ценней. Иногда один и тот же образ в творчестве разных поэтов различен по цене. Начинающий Сергей Бобров выслал в письме к мэтру Андрею Белому свой опус с двустишием «пойду — и про Белую Даму стихи просвищу — прозвеня». У Блока — «Прекрасная Дама», и у Боброва — «Белая Дама»; но к Блоку «Дама» пришла от Блока, а к Боброву — от Блока тоже. Потому-то Бобров преспокойно заменил «Белую Даму» на «пустынную дамбу» в исправленном варианте.

Когда я читаю стихи Бориса Кутенкова, мне кажется, что в их образах слишком мала составляющая «от себя» и чересчур велика составляющая «от (не своей) поэзии». Доказать я это не могу (сие недоказуемо). Мне так кажется — и всё тут.

Вот пример наитипичнейшей строфы Кутенкова…

Не успеешь проснуться — пустеешь внутри:

стены новые, город удельный.

Только розовый свет огнестрельной зари,

только розовый свет огнестрельный.

Пропоёт пустельга из тюрьмы золотой

про равенну, разлуку, расплату.

Страшно знать, что сейчас, но страшнее — потом.

Страшно жить. Поскорей бы заплакать.

Не умея меж тем ни того, ни того,

поздно сетовать, поздно учиться.

Оттого-то хибара тебе — не амвон,

и безвольная плеть — не десница.

(«Не успеешь проснуться — пустеешь внутри…»).

Тут загвоздка не в «сложности»; мне ль бояться поэтической сложности? Я позднего Осипа Мандельштама читаю — и понимаю его. Кутенкова я понимаю похуже. Поразительные, дичайшие, не сообразные ни с чем образы «Стихов о неизвестном солдате» пришли от живого мироздания вовне автора и от автора (пускай даже — от безумия автора). А кутенковская «пустельга» — не чета мандельштамовской «ласточке хилой». Она возникла… мне кажется, потому что Бахыт Кенжеев когда-то написал — не это, но что-то подобное, и ещё потому что тридцать поэтов повторили за ним — не это, но что-то подобное подобному. К слову, в мелосе Кутенкова, как в песне щеглёнка, то и дело слышатся «чужие звуки» — то Кенжеев, то Гандлевский, то Ольга Седакова, то Борис Рыжий. Голос Кутенкова — сильный, уверенный, но невольно переимчивый.

Лучшие стихи в «Неразрешённых вещах» — те, в которых просматривается лирический герой («экзамен проваливший центровой…» из цикла «Трамвайные голоса») или нащупывается внятный сюжет («Санитар»). Я рекомендую Кутенкову уходить от отвлечённой образности и не бояться собственного «Я». Между прочим, «Я» в его поэзии (всё-таки) есть — хоть и сковано «правилами игры в актуальную поэзию».

Это присутствие «Я» позволяет надеяться на то, что Борис Кутенков станет очень большим поэтом.

Фото: РИА Новости/Кирилл Каллиников

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Игорь Рябов

Руководитель экспертной группы «Крымский проект», политолог

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня