Культура

Остров эС Захара Прилепина

Сергей Волков о романе «Обитель»

  
2976
Остров эС Захара Прилепина

Захар Прилепин написал свой остров эС. Еще один каторжный остров большого Архипелага всплыл на карте нашей родины, теперь с самого лева и сверху. С двух сторон страны — по тюремному острову эС…

«Ты замечал, Тёма, что у Достоевского — все самоубийцы на букву эС? Свидригайлов, Смердяков, Ставрогин?.. Посреди фамилии Дос… стоевского торчала она и затягивалась на шее у него. Свистела на ухо… сатанинская свара… сладострастная стерва… и соленые сквозняки… серп рассек сердце… и смерть. и Секирка».

Посреди имени Россия — двойное С. Теперь и по бокам она взята в кольцо. Справа снизу Сахалин, слева сверху — Соловки.

Территория Мертвого дома давно обживалась русской литературой. Причаливая на пароходе «Глеб Бокий» к своей новой обители, Прилепин сходит по трапу на островной берег вслед за Достоевским, Чеховым, Солженицынм, Шаламовым, Домбровским… В его романе здесь и там откликается эхо и «Ивана Денисовича» (разговор о солнце, которое при большевиках ходит по-новому), и «Ракового корпуса» (с такой же силой рвется Артем к жизни в больничке), и «Круга первого» (разговоры во время Афинских ночей), и «Красного колеса» («Колесо истории едет мимо целых народов, а нас задело заживо… Нас всех намотали на это колесо»), и «Архипелага». «Колымские рассказы» — в тысяче деталей. Но и не только, не только это. Диалоги Артема и Галины напомнят то героев лавреневского «Сорок первого» (он поэт — а она с оружием), то Зыбина со следовательницей Долидзе из «Факультета ненужных вещей» Домбровского. А вот этот пассаж о тюрьме? «Мы тремся, и тремся, и тремся всеми боками, не в силах разминуться, — и вдруг прозреваем суть. Это как если бы мы были посажены в полный трамвай, и он сошел с ума и вез бы нас целый год или три».

Никого не напоминает этот «заблудившийся трамвай»? А вот «лицо, словно собранное в щепоть» у о. Зиновия — его сестра с «лицом, словно собранным в кулачок», живет в качестве эпизодической героини в «Отцах и детях». И так — без конца. Есенин и Леонид Леонов, Брюсов и Бальмонт. И даже первые фразы основного текста романа — диалог по-французски. Как в «Войне и мире». Захар — выпускник филфака, если что. И воздухом русской литературы надышан.

Но важны здесь не цитаты и реминисценции, важно другое. Захар сошел на соловецкую землю не для того, чтобы бороться с отцами-основателями темы, опровергать, отменять их или заменять собой. Он не был участником событий или хотя бы их свидетелем (как несидевший Чехов). Бороться с сидельцами или очевидцами, колебать треножники великих ему было бы смешно, да и незачем. Он проиграл бы сразу, если б стал играть.

Он — не играет. У него другая история. Его герой — это современный мне человек, понятный, кипящий тем, чем киплю я, и чувствующий так же. Это сам Захар, нетерпеливый, красивый, сильный, что-то горячо объясняющий мне и чертящий по столу зубочисткой. И это не кто-нибудь, а мой друг Захар попал в 27-м или 29-м на Соловки, низвергнулся в Мальстрем, и выжил, и умер. Ну и я вместе с ним.

Когда я читаю великих участников и очевидцев, я думаю: «Как же они там жили!». Когда я читаю Захара, я думаю: «Как же там живу я!»

Вот это ему удалось. Меня туда запихнуть. Я дочитал роман сегодня, ближе к утру, и весь остаток ночи (как показалось, белой, соловецкой) меня мучили сны его главного героя. Проснулся и не понял, кто я — Сергей? Артем? Захар?

Поэтому и оторваться, читая, не мог. Меня колотило от холода и обдавало жаром, я понимал, что если сейчас не съем кусок, то умру от голода, который испытывал главный герой — или я? И как же мстительно и злобно я радовался, когда оказывался в камере с арестованными чекистами, которые мучили и убивали меня и других заключенных, а теперь мучились страхом смерти сами — а я был сильнее, злее, нахальнее их и над ними издевался.

Захару удалось еще важное — как Достоевский, он не показывал своей «рожи сочинителя», не тыкал пальцем — думай так. А вернее, показал эту «рожу» столько раз, что я довольно быстро бросил школьные попытки определить, «что хотел сказать автор» и за каким героем он спрятался. За всеми. За разными. Он набросал от лица каждого столько мыслей на обдумывание (и про народ и власть, и про смуту, и про русское, и про тюрьму, и про человека) и столько образов (один прадедовский тулуп, который потом превращается в вывернутую наизнанку шубу страны чего стоит; или поезд Троцкого как модель Соловков, а Соловки как модель страны) — что, по-хорошему, надо бы все это перечитать еще раз. Но боюсь, боюсь опять попасть на Секирку или повернуть назад в открытом холодном море, так и не увидев свободы.

Мысли эти могут высказывать герои противоположные — и идеологически, и человечески, и стилистически. Причем отношение даже к одному герою по ходу дела может меняться по многу раз. И это не раздражает и не сбивает с толку — потому что так же в жизни и бывает. А в памяти застревает как раз этот полифонизм и контрапункт: как, например, в одной из самых ярких сцен всеобщей исповеди и причащения в храме на Секирке, которые идут параллельно с нарастающим сумасшествием не встающего к общему причастию героя, с его внутренним хохотом и совершенно босховским апокалипсисом. Или сцена самоудовлетворения посреди изнемогающего от птичьего пения соловецкого леса, превращающаяся (и так и не превратившаяся) в сцену сотворения мира.

И еще — Прилепин для меня один из немногих «мужских писателей». Точнее, из двух. Он и Газданов. Мне трудно объяснить рационально, что такое мужской писатель. Писатель-мужчина? Писатель для мужчин? О мужчинах? Смешно и не то. Само понятие «мужское» так по-разному толкуется и понимается, что тут ничего не объяснишь. Просто вот есть какая-то внутренняя становая жила, есть какой-то поворот плеч, есть изнутри идущее тепло и пульсация, есть то, что он так мастерски и точно выражает в описаниях физиологии, от еды до мытья, от драки до секса, что ощущаешь на физиологическом же уровне как дрожь узнавания себя. И своего взгляда на мир. Так вещественно, плотно, жадно, избыточно, так тепло, так по-мужски.

Понятия не имею, кому рекомендовать читать Прилепина. Не понимаю, как воспринимают «Обитель» женщины, вот просто напрочь. Ученикам? Теперь опасно — это явно 18+.

Мне показалось, что Захар написал это только для меня. И может быть, для моего сына. Он уже пообещал, что прочтет. Только по бумажной книжке, электронную не выносит. Поеду покупать.

А еще сегодня — седьмое июля. «Седьмое июля — день не случайный. Седьмого июля случилось страшное событие в жизни Соловецкой обители… Чудо Господне пришлось на этот день… Пришел седьмой день июльский — и молюсь, молюсь…».

У Захара же седьмого июля — день рождения. Хороший он припас для меня подарочек к этому дню.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Александр Храмчихин

Политолог, военный аналитик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня