Е. Глинка: «В России пациент защищен, но о своих правах не знает»

Константин Цивилев: — Здравствуйте, свободные зрители «Свободной Прессы», сегодня у нас в гостях Елизавета Петровна Глинка, или — Доктор Лиза, она врач-реаниматолог, специалист в области паллиативной медицины, директор фонда «Справедливая помощь». Может, сразу в одном слове пояснить, не все же сталкиваются, к счастью, с этой паллиативной медициной, дословно — это, как бы, медицина, помогающая принять неизбежный конец?

Елизавета Глинка: — Нет. Конец неизбежен, так или иначе, это понимают все люди, хотят они этого или нет. Это медицина, которая не лечит заболевание, но облегчает симптомы, которые сопровождают это заболевание.

К.Ц.: — Вот видите, коротко и сразу понятно. В 2011 году вы вошли в список «100 самых влиятельных женщин России», кстати, это как-то изменило вашу жизнь, оттого, что вы в этот список вошли?

Е.Г.: — Интервью стали больше брать.

К.Ц.: — Значит, какая-то польза есть, или это наоборот отвлекает от работы?

Е.Г.: — Мне трудно сказать.

К.Ц.: — Год назад вы стали членом Совета по правам человека при Президенте России, какие плюсы от этого появились?

Е.Г.: — Больше минусов появилось, потому что много критики, в связи с вступлением в данную организацию. Плюсы — это, несомненно, возможность быть услышанной. Иногда на вопрос, который ставится, мы получаем ответ, который отвечает нашим интересам, в первую очередь это касается людей, заключенных в тюрьмы, и возможность посещения этих людей.

К.Ц.: — А вот так, напрямую, появилась возможность обратиться в Совет при Президенте России, сказать: «Владимир Владимирович, вот такие проблемы, дела…», или это не прибавило прямого общения?

Е.Г.: — Абсолютно точно вы сказали, именно так мы и обращаемся: «Владимир Владимирович, есть большие проблемы с людьми, которые, на наш взгляд, незаконно осуждены или которые испытывают трудности в настоящий момент». Я дважды разговаривала с ним лично и даже ближе стояла, чем сижу с вами, по поводу Володи Акименкова, который находится в Бутырской тюрьме, он полуслепой от рождения, теряет зрение. Буквально на днях была встреча, где ставился вопрос о том, что состояние Сергея Кривова в тюрьме оставляет желать лучшего. Есть вопросы к его диагнозу, состоянию здоровья, в общем, я довольно жестко вам скажу, Президент сказал, что этот человек не переживет заключение, он умрет в камере, если его оставить так, как есть.

К.Ц.: — Тут хочется сразу услышать какое-то продолжение — вот я так сказала близко Владимиру Владимировичу, и Кривова освободили, а Клименко — под домашний арест — но это же не произошло все равно?

Е.Г.: — А Клименко попадает под амнистию.

К.Ц.: — Т.е. это уже известно?

Е.Г.: — Это уже известно. По-моему, из всех трех вариантов, он попадает под амнистию. Вопрос с Сергеем Кривовым будет решаться в частном порядке под контролем Путина.

К.Ц.: — Немножко вашей биографии для наших зрителей. У вас сложилась жизнь в Америке, муж, дети, дом в Америке, а вы, Елизавета Петровна, здесь, помогаете людям. Жизнь-то проходит, жизнь семьи в Америке, а ваша жизнь здесь, это нормально?

Е.Г.: — Я вообще-то свою личную жизнь никогда не обсуждаю, даже в «Свободной Прессе». Моя семья находится со мной. Мой муж давно уже живет в России и работает здесь практикующим российским адвокатом, ведет и уголовные дела.

К.Ц.: — Вы попробовали жизнь медика в Америке, даже получили соответствующее образование медика, там тяжело быть медиком, вас что-то не устроило, почему вдруг вы так развернулись?

Е.Г.: — Нет, меня как раз устроило и больше того, меня очень тянет работать медиком там, откуда я вернулась. Мне намного интереснее там, больше возможностей, больше платят, там каждый день чему-нибудь учишься, иначе просто немыслимо работать без чтения, погружения в журналы, без общения с коллегами и так далее. Сейчас у нас тоже к этому идут и есть какие-то социальные врачебные сети, но это сильно отличается от того, что было и есть там. Надо сказать, что я «сижу» на американских врачебных социальных сетях и даже сдаю потихонечку экзамен, чтобы не терять квалификацию, хотя, в общем, все знания, которые я получила там, тут не используются.

К.Ц.: — Вы в Ульяновске недавно открывали паллиативный центр. Как прошло открытие, два-три слова об этом ульяновском проекте, если вы еще не успели широким массам о нем рассказать?

Е.Г.: — «Ровно», как скажут мои пациенты, отсидевшие какие-то сроки, очень ровно, очень красиво, очень хорошо. Не было никакой прессы, это не освещалось практически нигде, ни один канал телевидения не согласился показать это все. Мы привезли туда аппаратуру, установили ее и сделали крошечное отделение, раздали детям игрушки и установили аппаратуру, помогающую детям не мучиться. Контингент детей — 12 человек, шесть из которых находятся в крайне тяжелом состоянии, один ребенок — погибающий, остальные — поживут еще какое-то время. Все функциональные кровати, концентраторы кислорода, аспираторы, назогастральные зонды, специальное питание — мы все это им привезли, и на днях мы будем делать ремонт, где боксы, в которых они лежат, будут перестроены.

К.Ц.: — Людям неподготовленным, наверное, мороз по коже это слышать: «некоторые дети поживут еще чуть-чуть», вы это так спокойно произносите.

Е.Г.: — А что мне здесь вам разводить, сказать, что я приехала и спасла детей? Нет, я вообще мало кого спасаю.

К.Ц.: — В связи с последними событиями, «Мастер-банк», 2,5 млн. рублей, которые там заблокированы или не заблокированы, сейчас решилась ситуация?

Е.Г.: — Нет.

К.Ц.: — Вы устроили пожертвования, сборы?

Е.Г.: — Я ничего не устраивала, но деньги пришли. Абсолютно ничего, я просто написала о том, что это произошло и деньги пришли.

К.Ц.: — Еще знаете, у некоторых наших сограждан есть такое недоверие к благотворительным фондам России. Помните, нашумевший скандал: в питерском Ледовом Дворце был благотворительный концерт, присутствовали высокие лица, а потом выяснилось от мамы одной из девочек, онкобольным, которым должна была помощь идти, никакая помощь не дошла, ничего там дети не получили. Помните эту историю? Это — фонд «Федерация»…

Е.Г.: — Потом же было опровержение, о том, что фонд «Федерация» закупил оборудование, вы, наверное, об этом забыли.

К.Ц.: То есть, все нормально.

Е.Г.: — Я не знаю, нормально или нет. Я поняла, что там не было адресной помощи, а была помощь в покупке оборудования. Информация, которая подается сразу, не всегда бывает объективной, я вообще из фонда «Федерация» никого не знаю, я их не защищаю, но есть фонды, уставом которых предусмотрена только покупка оборудования и больше ничего. То, что мама какого-то ребенка не получила помощь, это не означает, что они своровали у них. Это может означать, что устав фонда не позволяет лично купить куклу или подарить. Я читала об этой истории, здесь как раз две версии. Про девочку я не знала, но я догадываюсь, очень легко огульно обвинять людей, поскольку нас часто обвиняют, примерно тем же самым. Я стараюсь быть объективной в этом плане.

К.Ц.: — Вы, можно сказать, пионер паллиативной медицины в России?

Е.Г.: — Нет, пионер у нас один — это Гнездилов Андрей Владимирович, проживающий в Питере. Первый хоспис был открыт в Петербурге.

К.Ц.: — Вы же видели как там и как здесь, чем же отличается паллиативная медицина в Америке и в России?

Е.Г.: — Да всем она отличается. Когда начиналось, у первого московского хосписа, где я в Совете директоров, тогда еще не было своего помещения вообще, была только выездная служба, а там достраивались палаты и шел ремонт. Отличается тем, что, например, в Америке паллиативная помощь практически вся оказывается на дому. Т.е. больной получает лечение дома. Ему дают медсестру, сиделку, медицинские препараты. Порядок получения наркотических препаратов доктор выписывает, он же звонит в аптеку, родственник больного забирает из аптеки наркотические препараты, выписанные, подобранные по данному больному. Т.е. очень упрощен порядок получения. Если больному нужен морфин высокой дозировки, потому что у него сильные боли, и он не может глотать, то он получит раствор морфина 30%, т.е. концентрированный, который не надо глотать, а который достаточно капнуть под язык. Единственное, что спросят у больного и у родственников, какой вкус вы предпочитаете: клубника, апельсин, сливки и т. д. У нас этого нет. У нас так построено законодательство, как будто это страна тотальных наркоманов, поэтому, сам процесс выписки и получения, т.е. например, продления через 10 дней рецепта, повышения дозы, это определяет комиссия, это довольно сложно. И в этом плане и в Европе, и в США это намного проще, хотелось бы, чтобы у нас было то же самое.

К.Ц.: — На ваш взгляд, Россия вот эти несколько шажков, чтобы больные получали хотя бы то, что вы сказали, чтобы было как там, сколько еще России надо пройти законов, световых лет?

Е.Г.: — При желании это можно сделать очень быстро. При отсутствии лоббирования, например, морфина, есть такой препарат МСТ, который принимает пациент два раза в сутки вместо уколов каждые четыре часа, в конце концов, сделать концентрированный раствор морфина при определенных условиях может любая фармацевтическая фабрика и даже аптека. Я не знаю, что держит.

К.Ц.: — У нас, наверное, боятся злоупотреблений.

Е.Г.: — Почему их не боятся во всем мире? Это невозможно, когда у вас один пациент и маловероятно, что страдающий болью пациент продаст это кому-то, а сам будет страдать дальше, это маловероятно, будет какая-то реорганизация.

К.Ц.: — Понятно, что сам пациент не перепродаст, но у нас найдутся те, кто получит справку о том, что он такой пациент, что он страдает. Такая издержка страны. Давайте несколько вопросов от читателей «Свободной Прессы». Роман спрашивает: «Как вы думаете, Лиза, если бы сейчас появились законы против тунеядства и бродяжничества, как в советское время, было бы это эффективной борьбой с постоянно растущим явлением бездомности и прочей антисанитарией?»

Е.Г.: — Я думаю, что тогда бы села в тюрьму половина страны, потому что у нас очень редко, как я заметила, люди работают по трудовым книжкам. Они оформлены где-то задними числами, где-то валяются эти книжки, а часто их нет. Тогда бы у нас не было дворников, которые нигде не числятся. Как применять закон в стране, где половина работает за наличные деньги, а не на зарплату? Я думаю, он не только не актуален, но и абсолютно не нужен.

К.Ц.: — В 2007 году вы обратились к депутату «Справедливой России», с тем, что давайте создадим этот фонд, давайте вы проспонсируете, или кто это должен был проспонсировать?

Е.Г.: — Я обратилась к одному человеку, это был Миронов, к партии я не обращалась. Он сказал, давай, попробуем сделать, очень много обращений, с которыми вы не справляетесь, он сказал, давай, сделаем.

К.Ц.: — В связи с этим интересно узнать, вы общаетесь напрямую с Мироновым, еще с какими-либо депутатами Госдумы пересекаетесь?

Е.Г.: — Это единственный депутат, с которым я лично общаюсь.

К.Ц.: — В личных беседах, если таковые можно себе представить, что говорит тот же ваш знакомый депутат, по поводу последних законов, по типу: да ладно, я все понимаю, детей, конечно, нужно отправлять в Америку или нет, я считаю, правильно все принимаем.

Е.Г.: — Я вопросы о детях с этим депутатом не обсуждала.

К.Ц.: — Вопрос от Тамары: «Уважаемая Елизавета, как вы относитесь к народной и прочей нетрадиционной медицине, считаете ли ее эффективной, и почему ее редко признают официально?» Это вопрос на целую передачу Малахова.

Е.Г.: — Это совершенно точно. Я отношусь спокойно, считаю, все-таки, хотя я врач-аллопат, никто не отрицает, что лекарственные травы существуют, но я с большим сомнением отношусь к гомеопатии. Наверное, кого-то разочарую, но те же препараты, например, всем известный препарат для лечения диабета, метаболического синдрома, «Метформин», изначально был произведен из лекарственного растения, которое называется галега лекарственная или козлятник. Создали его синтетический аналог. Пожалуйста, пример — дигоксин, сердечный препарат, который делается из наперстянки. Поэтому не отрицать, что я плохо отношусь к лекарственным растениям — нет, я нормально. Но мое мнение, все-таки, мало что значит, я считаю, что имея долю разума, пациент и его родственники должны выбирать, чем лечиться. Кто-то хочет лечиться, кто-то не хочет лечиться, кто-то вообще выбирает народные препараты и, вы знаете, сделать насильно — очень трудно, это используется всеми и не всегда помогает в химиотерапии, не всегда помогает облучение, не всегда помогает предложенный третий метод. К сожалению, у нас нет института нормальной традиционной медицины, который бы это сопровождал. Я считаю, сопровождающая терапия, она может быть нетрадиционной, т.е. могут употребляться травы, могут употребляться какие-то другие препараты. Но я против БАДов, которые активно рекламируются. Я против БАДов, в которых непонятно что написано, написаны для покупателей травы или эфирные масла, условно говоря, на которых написана лицензия такая-то, сделано там-то, состав вот такой. Что в этих БАДах, кто проводил исследования и деньги, которые вкладываются в рекламу, у меня вызывает большие сомнения и это ни в коем случае не замена лечению. Очень жаль пациентов, такие среди наших больных есть, которые приходят к нам обобранными. Это какая-то пирамида, также как и меня в «Мастер-банке», так и их обирают, они отдают последнее.

К.Ц.: — Вам удалось получить личную встречу с Сергеем Кривовым. Встреча состоялась? Как вы почувствовали, даже если он не произнес вслух, он жалеет, что ввязался в это? Потому что люди, которые, мягко скажем, горлопанили на трибунах, их лица и фамилии всем известны, едят, пьют, ездят за границы, встречают-отмечают праздники. А вот эти люди — заложники, так скажем, на Болотной площади, которые сидели на асфальте, они оказались за решеткой, в темнице сырой. Как вы почувствовали, они а-ля Феликс Дзержинский в Варшавском централе, несломленные или они думают: зачем я вообще в это влез?

Е.Г.: — Вы знаете, Сергея я видела 64 день его голодовки, ему было очень плохо. Наше общение с ним заключалось только в том, что я просила его прекратить эту голодовку и вызвала к нему скорую помощь. Ни о каких других вещах мы с ним не разговаривали.

К.Ц.: — А вы как сами относитесь к этому «Болотному делу»?

Е.Г.: — К тому, что из него получилось, я отношусь ужасно, потому что страдают люди, сидят несчастные, заложники, сидят в условиях, к которым они не привыкли. Хотя никаких крамольных идей, как я понимаю — прекратить коррупцию, никто не шел ничего захватывать, ничего крамольного не происходило. Я не понимаю, за что их наказали. Знаете, пока идет суд, пока к каждому слову прислушиваются, все-таки возможно мы сможем как-то договориться, соблюдать принципы в медицине, чтобы не навредить людям, оставим эту тему.

К.Ц.: — Перейдем к более радужному моменту. Вы были факелоносцем в Екатеринбурге. Как у вас ощущения, как у факелоносца, что вы вообще думаете об Олимпиаде, обо всем сопутствующем?

Е.Г.: — К спорту я имею очень далекое отношение, когда нам предложили быть факелоносцами, сначала отказывалась, не сказала бы, что это так здорово. Это было в Екатеринбурге, там я хочу построить хоспис, поэтому я согласилась, и как раз в субботу мы вернулись оттуда. Это оказалось лучше, чем я думала, насколько люди радуются, никто не сетовал на перекрытие улицы. Очень были веселые люди. Я с Сергеем Долей несла, я была 70 номер, он 71. Мы не спали ночью, обсуждали, как будем нести эти факелы, которые мы никогда не видели.

К.Ц.: — А какие варианты обсуждения? Просто интересно. Взял в руку и… или нет?

Е.Г.: — Это вы так думаете! Сначала мы тоже так думали, а потом решили сделать что-нибудь веселое, удивить всех. Он говорит, а как? Я говорю: ты же мужчина, сиди и думай, как будем удивлять. Он говорит, давай станцуем, будет «танец огней». И мы репетировали, взяли бутылки с минеральной водой и вся гостиница вылетела смотреть, как мы взяли эти бутылки с водой в правую руку и, держа как факел, примерно, я же не знаю, сколько он весит на самом деле.

К.Ц.: — Сколько он весит? Как литровая бутылка полная воды?

Е.Г.: — Больше, много для меня. Он же очень высокий. И потом мы решили скрестить факелы, а потом станцевать с этими огнями. И у нас даже это получилось.

К.Ц.: — Т.е. если представить так, что еще какая-то Олимпиада опять предложит, то вы уже согласитесь или хватит?

Е.Г.: — Хватит. Один раз у меня загорелся весь факел, и я говорю, у меня факел, по-моему, горит больше чем надо. Мужчина говорит: в сторону, в сторону и выше. Я говорю, что выше не могу. И он стал гореть, пресс-секретарь говорит, там все горит и не потушили, потому что от страха я побежала быстро-быстро и, действительно, огонь ушел вверх.

К.Ц.: — Огонь ушел вверх, а мы вернемся вниз. Алла спрашивает: «Здравствуйте, Елизавета Петровна, что вы думаете о правах российского пациента, достаточно ли он защищен и что бы вы в них поменяли?»

Е.Г.: — Я думаю, что защищен он, может, и достаточно, а что не осведомлен совершенно о своих правах, вот та тема, на которую надо говорить. По Конституции у нас медицина бесплатная и существуют квоты, я считаю, их нужно отменить, но, тем не менее, они есть. Есть список бесплатных препаратов и так далее. У нас еще существует масса абсолютно ненужной бюрократии, бумаги и вместо печатания этих бумаг и заполнения ненужных никому бланков, нужно каждому больному сказать алгоритм: что делать, если у вас в семье кто-то тяжело заболел, что делать, если заболели вы сами, как получить дорогостоящие лекарства, как получить справку о том, что вы инвалид, как и когда переосвидетельствоваться. Дело в том, что я всегда говорю о том, что обязанностей своих и всех прав не знает практически никто, и мы праздновали это 20-летие Конституции, и права об охране здоровья вывешивают в интернете, забывая, что далеко не у всех есть интернет и возможность его читать. На мой взгляд, надо очень простым языком делать простые бумажки и раздавать. Что делать, если у вас такая-то такая ситуация, куда идти, в какое окно. Т.е. получается, что тяжелобольные, наверное, 50% людей, которые приезжают в Москву за помощью, и здесь делается все, что могли сделать в их далеком Уренгое или откуда они приехали, потратив все деньги. Потому что они не знают, а чиновники им просто не отвечают.

К.Ц.: — Есть же еще другая сторона. Допустим, человеку что-то положено бесплатно, например, в маленьком городке. Это мне рассказывали, было в районе Хабаровска, Сов. Гавань, есть у нас такое поселение. У человека заболел глаз, врач смотрит и говорит, да, с глазом проблемы, лишишься глаза через полгода, нужно делать операцию. Человек говорит: «Я ветеран труда, мне положено делать операцию бесплатно». Он говорит: «Бесплатные операции мы можем делать через год, такая у нас очередь», а человек же проверить не может, какая очередь. А операция нужна сейчас, будешь ждать бесплатную, пропадет глаз или плати, допустим, я не знаю, 20 тыс. рублей, а по тем меркам это приличная сумма.

Е.Г.: — Я в таких случаях советую делать одно, очень часто обращаются как раз с такими проблемами. Пусть идут к главному врачу этого заведения, в котором говорят, что надо ждать большую очередь ветеранам и инвалидам, при заболевании, которое требует немедленного вмешательства, либо сразу в Минздрав. Сказать, хорошо, давайте я буду ждать, напишите мне письменный отказ, что я должен ждать 300 дней, и я обращусь в фонд, который мне оплатит эту операцию, но оплатит он только на основании этой бумаги, когда вы государству говорите, что мы не будем вне учета вас бесплатно оперировать.

К.Ц.: — Т.е. заповедь номер один: если хотите свои права и здоровье защищать — берите письменный отказ. Алла продолжает:"Как вы оцениваете деятельность Лиги защиты пациентов или это бесполезная организация?"

Е.Г.: — Я не думаю, что бесполезная, мы просто не пересекаемся. У них же судебные дела. У меня нет тех, кто судится с врачами, поэтому я не могу ничего плохого про них сказать, я знаю, что они стараются по-своему. Бывают у них странные высказывания о платной медицине, я глубоко убеждена, что медицина для больного должна быть бесплатной, я подчеркиваю — для больного, не для государства, не для работодателя, а для пациента. Или, как минимум, должен быть выбор — бесплатная или платная. Но уровень должен быть достойный и одинаковый для всех. А про Лигу защиты — ничего плохого.

К.Ц.: — «Корпоративная этика в медицине, насколько она совпадает с правами пациента»? И от себя еще добавлю, вы, как врач, соблюдаете корпоративную этику?

Е.Г.: — А что это такое?

К.Ц.: — Я простенько это объясню, как это показывают по телевизору: произошла врачебная ошибка, собирают консилиум, врачи смотрят и думают, если мы сейчас признаем, что коллега наш допустил ошибку, то коллеге дадут три года тюрьмы, и мы все подписываем — не было ошибки, были какие-то осложнения, ухудшения. Такая, знаете, круговая порука в древнерусском понимании у врачей же есть или нет?

Е.Г.: — Ошибка ошибке рознь, есть халатность, есть ошибка. От ошибок никто абсолютно не застрахован и если ты их сделал, признавать надо, если это касается халатности, то тут не может никак…

К.Ц.: — Но имеет же место, назовем ее опять, эта круговая порука у врачей, что добиться правды, что какой-то врач что-то напортачил…

Е.Г.: — Есть же суды, которые выигрываются против врачей, правда? Вам скажут это в Защите прав пациентов.

К.Ц.: — Может, это когда явно не на ту сторону пришит нос в пластической хирургии?

Е.Г.: — Вы знаете, сейчас, я думаю, этого гораздо меньше, потому что об этих ошибках уже стало известно журналистам и, слава Богу, много об этом пишут, но, к сожалению, часто это невозможно. Я получаю письма, где пишут, что врачи изуродовали. Когда смотришь изначально, они абсолютно не правы, поэтому, мне кажется, каждый случай должен рассматриваться индивидуально, не забывая о том, что мы говорим не только о жизни пациента, но и о жизни врача.

К.Ц.: — Мы посмотрели небольшой сюжетик о работе вашего фонда, улица Ордынка или Пятницкая, 17. Ордынка, да? Пятницкая, 17, рядом с метро Новокузнецкая. Что вы скажете, мы так показали работу вашего фонда или совсем поверхностно?

Е.Г.: — Очень поверхностно.

К.Ц.: — Вам, вашему фонду удалось кому-то помочь вернуть квартиру,.

Е.Г.: — Удалось. Процентов 30 у нас возвратились домой. Кого-то мы вернули родителям, кого-то мы вернули детям, кому-то сейчас, в настоящий момент, возвращают квартиры. Я точно знаю, что были возвращены незаконно отнятые квартиры, этим занимаются наши юристы…

К.Ц.: — Вы как-то сказали, что минимум полтора десятка бездомных мечтают на вас жениться. Это совсем фантастический вариант, вы не видите себя женой такого человека? Я так, в качестве бреда.

Е.Г.: — Я здесь даже отвечать не буду.

К.Ц.: — Просто хотел, чтобы вы пофантазировали секунд пять. Ладно, уличная медицина в мире и в России, в чем разница?

Е.Г.: — У нас нет уличной медицины в России, к сожалению. Она и заграницей появилась четыре года назад, и доктор, который возглавляет движение уличной медицины, также как и паллиативной когда-то, она была очень непопулярна, и сейчас мы единственные в России, кто сдал экзамен на занятия уличной медициной. К сожалению, тут это не имеет никакого значения, но нам приятно, что всем критериям мы отвечаем. Нормально развивается один ее принцип: если пациент к тебе не идет, ты идешь к пациенту сам, т.е. туда, где он живет.

К.Ц.: — А в Америке есть какая-то категория граждан, которая вообще никому не интересна, ни медицине, ни властям? Не секрет, у нас есть такие люди, которых выталкивают из больницы, забирайте его, он нам не нужен или вообще, будешь валяться на пороге больницы, а они — да не будем мы тебя брать, рожай тут. В Америке есть такая категория людей, мимо которых все пройдут?

Е.Г.: — Наверное, нет.

К.Ц.: — Почему? Общество — капитализм. Как писал Горький — город Желтого дьявола. А они заботятся.

Е.Г.: — Потому что занятие благотворительностью там сделали престижным, и они понимают все это. У меня, знаете, такой когнитивный диссонанс здесь, что люди, которые ругают бедных или больных, говоря — сам виноват, они не понимают, что с ними может случиться то же самое. Когда мы листаем истории болезней или бумажки сопровождающих кого-то из приюта, мы видим, что любая специальность, любое образование не защита от того, что в жизни может случиться.

К.Ц.: — Знаете, у нас часто проходят различные акции, аукционы, приходят ведущие, участники, бриллианты, лоты: поможем детям, поможем детям. И почти нет подобных акций: поможем взрослым. Или есть, и они просто как-то тихо проходят? Вот детям да, как говорил Бендер: отовсюду мы слышим стоны, поможем детям.

Е.Г.: — Это правильно. Детям легче собрать на помощь. Дети красивы, дети очень трогательны, дети поправляются, в отличие от взрослых. Процент выживаемости у детей гораздо выше, чем у взрослых. Совершенно понятно, почему это происходит. Взрослым, действительно, помогают реже, но помогают тоже.

К.Ц.: — Как-то это не шумно проходит. По крайней мере, на первых полосах газет не попадается.

Е.Г.: — Нельзя же заставить, помогай взрослым и все. Такие фонды есть, безусловно, акции проводятся. Вы понимаете, что без помощи я бы не смогла проработать ни одного дня, потому что сейчас количество больных даже не сейчас, а уже года три, давно превышает мои личные возможности. Без помощи обычных людей я бы точно не справилась. Но часто это рассматривается как пиар. Ты пиаришься тем, что кормишь, ты пиаришься тем, что допускаешь к себе. Почему я не люблю интервью и съемки, потому, что это очередной пиар, зачем ты вообще пришла, их надо за 101 километр, зарубить, сжечь, ввести, как вы предлагали, закон о тунеядстве. Вот такое отношение, лишний раз просить не хочется, в крайнем случае, у меня есть свои налаженные связи, по которым я прошу действительно редко. Но акции бывают, я надеюсь, будут еще.

К.Ц.: — Одна из налаженных связей, это я как увидел, у вас висит фотография, где вы сидите с успешным человеком — Михаилом Прохоровым. От него какая-то помощь поступила? Это мы говорим не для того, чтобы пропиарить Прохорова или Елизавету Петровну. Просто интересно, человек богат, от него поступила какая-то помощь?

Е.Г.: — Поступает ежемесячно, и все новые проекты, которые я открываю, включая проекты детских домов, это делается на деньги его фонда.

К.Ц.: — Яна спрашивает: «В чем видите главные трудности и недостатки сегодняшней системы здравоохранения?»

Е.Г.: — Первое — опять же в неопределенности того, что пациент получает. Второе — объединение маленьких больниц в большие. Может быть это нужно, но до людей не донесли этого всего. Закрытие родильных домов. Т.е. экономические причины мы сумели указать, о том, что по деньгам это выгодно, а о людях как всегда забыли, и о том, что сейчас роженицам приходится ехать до акушерки вместо 15 минут по два, два с половиной часа. Были уже случаи когда рожали в машинах или в санях. Проблема недостатка лекарственных средств. Проблема замены дженериков на региональные препараты и т. д.

К.Ц.: — Если бы вам предложили стать министром здравоохранения России?

Е.Г.: — Нет. Это просто не мое. Я не организатор здравоохранения.

К.Ц.: — Я думал, раз у вас идеи какие-то есть…

Е.Г.: — Идеи есть у каждого гражданина России, кто хоть раз побывал в поликлинике на приеме.

К.Ц.: — В принципе, у нас уже подходит к концу наше общение. Может, какое-то наблюдение с вашей стороны? Вы же понимаете, когда человеку нужна быстрая и качественная помощь, ему нужно помочь, а есть же такая категория граждан, вы, наверное, быстро считываете, как компьютер, которые просто хотят переложить заботу о своей жизни и о себе — на вас. Вот я такой есть, у меня тут все расплылось, ведите меня дальше по жизни, кормите, устройте и т. д. Как-то вы этих людей различаете?

Е.Г.: — Конечно.

К.Ц.: — И как ведете?

Е.Г.: — В соответствии с принципом военной медицины. Ты помогаешь тому, кто нуждается в помощи сейчас, а тех, кого надо вести по жизни, мы их тоже ведем, чтобы они не погибли, но это уже совершенно другая история.

Над программой работали:

Майя Мамедова, продюсер проекта «Открытая студия»

Елена Наумова, фото

Александр Фатеев, оператор

Александра Харламова, бильд-редактор

Константин Цивилев, ведуший.