18+
понедельник, 27 июня
Политика

Какие мины заложили под Россию

Goldman Sachs и Morgan Stanley за 10 лет довели нашу экономику до ручки

  
371

Мир стремительно меняется. Геополитические установки и принципы, казавшиеся прочными еще десятилетие назад, сегодня разрушены. Сферы интересов разных стран приобретают глобальный масштаб. Создаются новые блоки и союзы. Вспыхивают военные конфликты и революции. Как все это отразилось на международном положении России? Что может противопоставить страна внешнеполитическим угрозам?

«Свободная пресса» завершает серию публикаций, посвященную ответам на эти вопросы. Начали мы с военной тематики, геополитики и определению места России в мире с точки зрения «друг или враг». Сегодня на повестке дня — экономика России. Как она изменилась за 10 лет, размышляет президент Союза предпринимателей и арендаторов Андрей Бунич.

«СП»: — Андрей Павлович, как за 10 лет изменилась структура собственности, контроль над крупнейшими активами и финансовыми потоками?

— В «нулевые» олигархи, наверное, были одним из ключевых явлений в экономике. В обществе было недовольство и олигархами, и итогами приватизации. Приход Путина трактовался как возможность изменить существующую систему. К середине «нулевых» разговоры, что государство должно вернуть стратегические активы, превратилось в мощный мейнстрим.

Впрочем, в каждом случае перехода собственности обратно в руки государства платился большой выкуп. Чтобы вернуть «Газпром», было заплачено 10 млрд долларов. Чтобы купить «Сибнефть» у Абрамовича, уже государственный «Газпром» заплатил 13 млрд долларов — при том, что Абрамовичу компания досталась всего за 100 млн долларов. Деприватизация оказалась очень дорогой. Но, видно, кому-то было выгодно, чтобы каждый олигарх получил напоследок огромные деньги.

Наступление на олигархов тут же привело к волне государственного рейдерства. Под вопли об участии государства, возникло резкое усиление силовиков и правоохранительных органов, которые начали усиленно внедряться в бизнес. Этот процесс принял невероятные масштабы.

Большинство олигархов чуть подвинулись, но остались при деле. Но к ним еще добавилась орда корыстолюбивых чиновников и правоохранителей, которые по сути своей были неприспособленными к бизнесу, но жаждали больших денег. Неудивительно, что контроль силовиков приводил к развалу многих предприятий и целых отраслей. В итоге, благая идея — заменить олигархов силовиками — нанесла колоссальный вред экономике страны.

К 2008 году потенциал захватов исчерпался. Все, что можно было захватить и развалить, было захвачено и развалено силовиками. К концу «нулевых» снова возникла идея масштабной приватизации. Высшие лица государства — Медведев, Кудрин, Шувалов, Дворкович — вдруг начали выдвигать лозунги тотальной приватизации. Весь 2010 год всеми силами внедрялась мысль, что государство должно расстаться с большей частью собственности…

«СП»: — Почему такая нелогичная цепочка: приватизация, потом государственное рейдерство и возврат собственности, а теперь — новая приватизация?

— Это следствие финансовой политики, которая проводилась все эти годы. Я называю ее «кудриномика». Она обеспечивала, прежде всего, интересы спекулятивного капитала, и представляла набор обязательств перед западными контрагентами, благодаря которым те должны были получить устойчивую схему извлечения доходов из РФ. В обмен, я предполагаю, Запад поспособствовал тому, чтобы установились высокие цены на нефть.

«СП»: — Разве это возможно?

— Вполне. На Западе одни и те же компании работают и на нефтяном, и на финансовом рынках. Главными нефтетрейдерами являются Goldman Sachs и Morgan Stanley. Это инвестиционные банки, но на них же приходится примерно половина нефтяных контрактов в мире. Поэтому обсуждать с ними можно оба вопроса — интересы спекулятивного капитала в РФ и цены на нефть — что Кудрин, вероятно, и делал.

Главный вопрос — было ли выгодно такое соглашение: высокие цены на нефть взамен условий, необходимых спекулятивному капиталу. Может быть, лучше было бы обойтись низкими ценами? Компенсировали ли повышенные цены негативные последствия, к которым привело принятие жестких условий Goldman Sachs и Morgan Stanley? Я не уверен. Точнее, уверен в обратном.

«СП»: — Какой список условий выставлялся Кудрину?

— Он традиционно оформлялся в виде меморандумов МВФ, которые Кудрин безукоризненно выполнял. Он никогда не отклонялся от указаний МВФ. Даже если накануне Кудрин говорил что-то другое, после получения подробной инструкции, разъясняющей, какая именно политика является правильной, он менял свою точку зрения.

Западу, прежде всего, нужен был четкий, практически фиксированный, курс рубля. Деньги вводятся в Россию для спекуляций в долларах или евро, здесь они обмениваются на рубли, прибыль снова переводится в твердую валюту, и выводится из России. Стабильный курс рубля в этой схеме — условие принципиальное. Это требование легко прикрывалось благостными разговорами, что наша валюта должна быть стабильной.

К концу медведевского срока Кудрин свел колебания рубля к колебаниям цены на нефть. Если посмотреть корреляцию нефть-рубль, она усилилась с начала «нулевых», а сейчас и вовсе достигла 100%. Это чрезвычайно удобно международным финансовым структурам.

Еще одно условие Goldman Sachs и Morgan Stanley — наличие у России золотовалютных резервов. Нам объясняли, что у нас накапливается заначка на черный день, которая нас поддержит. Но при этом ничего не говорилось, что заначка предназначена не нам, а финансовым структурам, которые оперируют на рынке. Нашими резервами Запад гарантирует возврат денег, которые вводит в Россию.

Это легко доказать: график золотовалютных резервов полностью РФ, с точностью процента, повторяет колебания и изменения внешней задолженности РФ. Если, допустим, золотовалютные резервы 500 млрд долларов, то и внешняя задолженность — 500 млрд.

Это началось с 2006 года, когда Кудрин принял условие МВФ о свободном движении капитала. Чего, кстати, не сделал Китай в том же 2006 году. Теперь понятно, к чему это привело — к огромным проблемам у России, и успехам у Китая. Сегодня золотовалютные запасы Поднебесной выросли с 1,5 трлн долларов до 3,5 трлн, а наши резервы уменьшились — с 600 млрд долларов до 500 млрд.

Контроль наших бюджетных расходов — еще одно требование международных спекулянтов. Им не нужно, чтобы мы тратили деньги на социальные программы. Спекулянтам, напротив, нужно, чтобы мы приняли правило расходования нефтегазовых доходов. Иначе не все деньги пойдут в страховку — золотовалютный резерв.

«СП»: — Получается, государство одной рукой копит резервы, а другой занимает — через структуры полугосударственных корпораций, вроде «Газпрома» и Роснефти?

— Да. Политика Кудрина привела к тому, что пузыри в России возникли на всем — на фондовом рынке, на рынке недвижимости. Что самое печальное — под это подтянулись внутренние цены. Мы стабильно имеем инфляцию 10% в год — только по официальным данным. Если брать активы, фондовый рынок и недвижимость, инфляция получится астрономической. Все было надуто таким путем, чтобы получить прибыль исключительно для тех, кто вложился в этот пузырь.

Сейчас, когда возможности российской экономики подходят к концу, на свет появляется план новой приватизации. Ребята из Goldman Sachs и Morgan Stanley как бы говорят: у вас уже все, благодаря свободному движению капиталов, вытекло, но кое-что осталось. Давайте-ка, подпишите приватизационный план на 10 лет — мы будем потихонечку принимать ваши активы, и вы еще какое-то время протяните.

«СП»: — Возможно ли при таком раскладе развивать экономику?

— Развития в этом случае не предусматривается, поскольку подорвана базовая конкурентоспособность. А подорвана она потому, что существует паритет покупательной способности, или ППС (на одну и ту же сумму, пересчитанную по текущему курсу в национальные валюты, в разных странах мира можно приобрести разное количество товаров и услуг; разница в этом наборе услуг за те же деньги и есть ППС, — «СП»). В результате пузырей паритет рос (объем товаров и услуг, которые можно купить в России, становился меньше). В принципе, это лечится девальвацией. Но, как считает один из идеологов «Стратегии-2020» Владимир Мау, девальвация имеет смысл при значении ППС до 20−30%, а у нас этот показатель достигает 60−75%. (Для сравнения: перед 1998 годом ППС не доходил до 40%, а потом, после кризиса, упал до 10%).

Получается, Кудрин примерно к 2003−2004 году вышел за рамки, предусмотренные теорией Мау (необходимость девальвации при значении ППС 20−30%). С этого времени он перестал учитывать фактор конкурентоспособности в своей политике. Тогда мы прошли точку невозврата, и постепенно приплыли к ситуации, когда, действительно, уже невозможно ничего сделать. Ну, или обвалить рубль в пять раз.

Но это не все мины. Еще одна мина, которую заложил Кудрин — мина амортизации. Как известно, амортизация — вкладывание части стоимости продукции в обновление производственных фондов. Кудрин умудрился на 10 лет забыть само слово «амортизация». Можно проштудировать все его выступления — он его никогда не упоминал.

«СП»: — Что это означает?

— Что все эти десять лет негласно поощрялся развал производственных фондов, проедание всего и вся. Минфин, получается, причастен к тому, что у нас все разваливается, взрывается, тонет. Об этом сейчас никто не говорит.

Деньги, отчисляемые на амортизацию, по-хорошему составляют 5−10% ВВП в год. Получается, за 10 лет мы проели ВВП страны за год. Эти деньги кем-то получены — и потрачены. Кудрин поспособствовал исчезновению этих средств. И их теперь неоткуда взять.

Вместе эти факторы создают колоссальную нагрузку на финансовую систему страны. Забыта конкурентоспособность, ППС, амортизация, отложенные расходы — рубль отвечает только интересам группы иностранных инвесторов. Эти инвесторы выкачивают капитал из России, а потом предъявят нам приватизационный акт. А если мы откажемся от участия в игре — всплывет куча проблем. Они заберут свои деньги, «заработанные» за 10 лет, а мы останемся наедине с изношенными основными фондами и отложенными расходами. Спекулянты скажут, что российский инвестиционный климат им больше не нравится, — а значит, вкладывать в развитие России никто из них не станет.

«СП»: — Лучше или хуже за эти 10 лет стали жить рядовые россияне?

— Чтобы это понять, нужно учесть блага, которые потреблял средний гражданин, в натуральном выражении. Нужно учесть общественные фонды потребления (образование и медицина, которые были бесплатными), доступ к общественным благам (бесплатным паркам, пляжам, парковкам), наконец, общественные шансы человека (возможность получить высокооплачиваемую работу, купить жилье или дачный участок).

Кроме того, нужно сделать поправку на реальное расслоение общества. У нас 5% богатых, 15% - не Бог весть какой средний класс, и 80% бедолаг, половина из которых абсолютно бедны. В этой ситуации нельзя ориентироваться на среднюю зарплату, о неуклонном росте которой нам говорит официальная статистика. Но даже по сравнению с этой средней зарплатой, больше похожей на среднюю температуру по больнице, цены на жизненно-необходимые блага за 10 лет выросли. А цены на жилье — выросли очень сильно. Я уверен, что у 75% населения не остается свободных средств после выплаты необходимых платежей — так показывают маркетинговые исследования. Эти 75% россиян живут так же, как 10 лет назад, а питаются даже хуже.

К чему привели эти 10 лет? В нашей экономике 110 из 120 отраслевых сегментов не могут конкурировать в принципе. Мы сидим на импорте, потому что никто не следил ни за продовольственной безопасностью, ни за финансовой, ни за экономической. За 10 лет «процветания» из 25−30 регионов-доноров осталось только ТРИ региона.

В этих итогах — суть «кудриномики». В краткосрочном плане Алексей Кудрин создал иллюзию финансовой стабилизации, искусственное равновесие. На самом деле, мы кругом должны. Об этом косвенно сказал Путин, выступая перед тремя каналами: «Достаточно сделать два-три неверных шага, и все, что было раньше, может накрыть нас так быстро, что мы даже оглянуться не успеем. У нас все сделано на живую нитку и в политике, и в экономике». И в данном случае Путин совершенно прав.

Другое мнение

Наталья Зубаревич, директор региональной программы Независимого института социальной политики, профессор МГУ:

— В минувшем десятилетии восемь лет были годами экономического роста. Если брать не с «нулевых», а с 1998 года, валовой региональный продукт вырос в 1,8 раза. Кризис этот рост, конечно, подрубил.

Это был период экстенсивного экономического роста. Без особых изменений пропорций, с небольшим подтягиванием слаборазвитых регионов за счет очень большого объема перечислений из федерального бюджета — они тоже учитываются в валовом региональном продукте.

По доходам населения, это был период достаточно сильного роста. Доходы выросли, по сравнению с 1998-м, в 2,3 раза. Быстрее всего росли зарплаты у населения в слаборазвитых регионах — за счет масштабной федеральной помощи.

В целом, если брать этот отрезок, у нас даже произошел эффект сглаживания региональной дифференциации. Но основным драйвером сглаживания был не самостоятельный рост слаборазвитых регионов, а усиление перераспределения.

За этот же период экономика еще больше сконцентрировалась в Москве. Доля Москвы чудовищно высока — 23% валового регионального продукта страны. Это следствие сверхцентрализации, того, что даже часть нефтегазовых доходов у нас приписывается к Москве. Поэтому сглаживание есть, но драйверов среди сильных регионов, которые могут самостоятельно и быстро развиваться, мы так и не получили.

Система работает как пылесос: вытягивает все деньги из регионов, концентрирует их на федеральном уровне, а потом федеральный бюджет их перераспределяет в пользу слаборазвитых. Вот и получается: подтягивать — подтягиваем, а устойчивого экономического роста на основе конкурентных преимуществ так и нет.

«СП»: — Вы говорите, мы наблюдаем рост. Это рост, прежде всего, за счет нефтегазовой отрасли?

— Почему?! Росли и регионы, у которых нет нефтегазовых доходов. Надо понимать: экономический рост в России был. Никто этого не отрицает. Он был довольно большим — 5−7% в год. Другое дело, этот рост не дал нам устойчивого развития более сильных регионов с конкурентными преимуществами.

«СП»: — А по идее, должны быть драйверы роста из числа регионов?

— Конечно. Но у нас получилось так, что быстрее всего рос Южный федеральный округ — за счет эффекта низкой базы и эффекта перераспределения. Кроме того, быстрее всего росли федеральные города и агломерации. Агломерационный рост — это нормальное явление, нормальное конкурентное преимущество. Но в России этот рост — еще и следствие сверхцентрализации.

Словом, рост у нас был, но по пропорциям и по драйверам — не очень правильный.

«СП»: — Какие регионы могли бы стать точками роста?

— Любые регионы с конкурентными преимуществами — наличием ресурсов и агломераций. Но у нас, к сожалению, нет регионов с конкурентными преимуществами в виде лучшего человеческого капитала (Москва и Питер не в счет). Кроме того, у нас везде плохо с институтами — это тоже важный фактор роста. Когда у вас хорошая институциональная среда, к вам идет бизнес, вы развиваетесь. Вот таких регионов в России практически нет.

Наш рост ковыляет на трех ногах. Первая нога — ресурсы, вторая — выгодное географическое положение (за счет этого, например, растет Ленинградская область, Краснодарский край), третья — агломерации. Впрочем, слаборазвитые регионы растут еще и просто на федеральной помощи, но это не ноги, а костыли.

«СП»: — Сейчас в моде говорить о второй волне индустраилизации…

— У нас есть регионы со вторичной индустриализацией, правда, их немного: Ленинградская и Калужская области. В кризис, конечно, российская промышленность просела — мы до сих пор не восстановились после 2008 года. Основные фонды изношены, инвестиций недостаточно, но сказать, что она вот-вот рухнет, я не могу.

Другое дело, волна новой индустриализации в России вряд ли будет массовой. Основные причины — плохой инвестиционный климат, дорогая рабочая сила. Скажем так, у нас невысокие конкурентные преимущества для новой индустриализации, почему к нам должны идти инвесторы? Я, например, особых преимуществ не вижу.

«СП»: — Нас пугают второй волной кризиса. Как минимизировать его последствия?

— Она уже началась, что значит — пугают?! Первую волну залили деньгами. В итоге, у нас не произошло то, что должно происходить при любом кризисе — санации и выхода с рынка неэффективных предприятий. В России этого не было: увольнения запретили, вкачали очень большие деньги в поддержку занятости, даже на самых неэффективных производствах. Вместо того, чтобы переучивать людей, повышать их мобильность, мы оставили все как есть.

Поэтому вторая волна будет идти так: если в бюджете денег хватит, то попытаются залить еще раз. Ничего другого они не умеют, а санации боятся, потому что это означает сильный рост социальной напряженности. Если денег не хватит, будет повторение 1990-х: начнут закрываться худшие предприятия, люди сами будут искать какой-то выход из положения.

Политика властей понятна, она вряд ли будет меняться. Все зависит от запаса прочности российского бюджета и внебюджетных фондов.

«СП»: — Вы считаете, эта политика — тупиковая?

— Абсолютно. Она нацелена на одно — чтобы электорат был спокоен. Она не нацелена на развитие страны. Это классический случай, когда краткосрочные задачи политического выживания оказываются гораздо важнее, чем задачи развития страны.

Рамблер новости
СМИ2
24СМИ
Комментарии
Первая полоса
Фото дня
Рамблер новости
СМИ2
Новости
24СМИ
Жэньминь Жибао
Медиаметрикс
Финам
Миртесен
Цитаты
Алексей Кузнецов

Руководитель Центра европейских исследований ИМЭМО РАН

Дмитрий Журавлев

Генеральный директор Института региональных проблем

НСН
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня
СП-Юг
СП-Поволжье