18+
понедельник, 23 октября
История / День в истории

От Волыни до полыни

Ровно 100 лет назад начался Брусиловский прорыв

  
8510
От Волыни до полыни
Фото: wikimedia

Только рядом с посёлком Цумань под Луцком, на Волыни, понимаешь, какая грандиозная, но скрытная подготовка была проведена командующим Юго-западным фронтом Алексеем Брусиловым и его соратниками для подготовки Луцкого прорыва. Весь черноствольный лес рядом с кладбищем брусиловских героев до сих пор идёт волнами: это следы оплывших окопов и траншей.

Русские орудия были еще в тылу и стояли, замаскированные сетками и майскими зеленеющими лесами, вдали от дорог. Уже давно было все приготовлено для пушек, зарядных ящиков, снарядов, расчетов: ямы, ровики, землянки, укрытия, уже давно была налажена телефонная связь, все дистанции были подсчитаны, все цели изучены. Лишь за день до начала боя появилась на новых позициях русская артиллерия. Ни агентура германцев и австрийцев, ни налеты «Таубе» и «Альбатросов» ничего не могли обнаружить. Казалось, русский тыл жил спокойной, размеренной фронтовой жизнью. А по ночам, когда артиллерийский и пулеметный огонь смолкал, лихорадочно рыли окопы русские пехотинцы. Во многих местах окопы обеих сторон разделяли 150—120 шагов. Это расстояние можно было пробежать за 1—2 минуты. Наступление было подготовлено. Русская армия на всем огромном протяжении Юго-западного фронта медленно подтянулась к вражеской укрепленной линии и застыла в ожидании приказа ринуться в бой.

Германо-австрийское командование ничего не подозревало о готовящемся ударе. Так представлял начало операции историк профессор Владимир Мавродин: «В большом, неуютном кабинете начальника генерального штаба германской армии Фалькенгайна сидел главнокомандующий австро-венгерскими вооруженными силами Конрад-фон-Гетцендорф, только что вернувшийся из поездки по Восточному фронту. Все обстояло, казалось бы, наилучшим образом. Австрийские укрепленные линии были неприступны. Можно было перебросить несколько дивизий на итальянский фронт и довершить военный разгром Италии. «Вы твердо уверены, ваше превосходительство, что вам не грозит никакая опасность со стороны русских?» — спросил Фалькенгайн.

Генерал-лейтенант Алексей Брусило. Репродукция c картины (Фото: ТАСС)

«Я уже сообщал вашему превосходительству, что русские не имеют в Галиции никаких шансов на успех. Они и не готовятся к активным действиям. Только для того, чтобы подвести тяжелую артиллерию, им понадобится не менее четырех-шести недель. Русский медведь любит спать», — с усмешкой ответил Конрад-фон-Гетцендорф.

Небо было чистое, ни облачка. Горизонт был ясен. 22 мая (4 июня по н.ст.) наступал день рождения австрийского эрцгерцога Фердинанда. Накануне вечером в офицерских блиндажах австрийской армии шел кутеж. Пили за эрцгерцога, за дам, за победу, за славу германского и австрийского оружия, за разгром русских. «На восточном фронте без перемен» — сообщали официальные сводки генштабов. И вдруг, «как гром из ясного неба», по выражению Фалькенгайна, грянул знаменитый Брусиловский прорыв".

Занималась заря 22 мая 1916 года. Ровно в 4 часа утра (Гитлер потом повторил это время 22 июня 1941 года), согласно приказу Брусилова, артиллерия открыла ураганный огонь. Глухо стонали тяжелые снаряды, завывали и свистали снаряды полевой артиллерии. Смерч стали, огня, земли и камней обрушился на головы австро-венгерских войск. Тяжелые орудия били по второй линии окопов и тылам, мортиры и полевые пушки — по первой линии. Враг был оглушен, ослеплен, ошеломлен. Но это была лишь пристрелка. В 6 часов утра артиллерия перешла на поражение. Через каждые шесть минут громыхало тяжелое орудие, посылая огромный многопудовый ревущий «чемодан», через каждые три минуты били мортиры и полевые пушки, а пушки, разрушавшие проволочные заграждения, били еще чаще, но так же размеренно.

Ошеломленные внезапностью удара австрийцы почти не отвечали на огонь и отсиживались в убежищах и блиндажах. А русская артиллерия неумолчно, методично била и била по заранее намеченным целям. Это угнетало, рвало нервы, вызывало нечеловеческое напряжение. У солдат кружилась голова, кровь шла носом, ртом, звенело до боли в ушах… А русская артиллерия продолжала свою разрушительную работу. Грохот, огонь, смерть… И вдруг внезапно — тишина. Кончился ад. Можно было ожидать атаки русской пехоты, немцы, австрийцы, венгры даже с каким-то облегчением вышли из укрытий и заполнили окопы, готовые встретить русских смертоносным огнем. Но… «перекур» длился лишь четверть часа. Внезапно снова налетел огненный смерч. Оставляя груды трупов в окопах, немцы, австрийцы, венгры снова, толкаясь, сшибая друг друга на пути, полезли в блиндажи и убежища. Нервы не выдержали, сдали… Приходили отупение и апатия.

В 10 часов утра русская артиллерия перенесла свой огонь на вторую линию позиций врага. Теперь уж наверняка начнется атака русской пехоты… Опять застыли у пулеметов австрийцы, начали укладывать на срез окопа винтовки пехотинцы. И опять через пятнадцать минут новый вихрь огня, новый страшный удар. Снова ухнула, застонала земля, задымились деревья, полетели вверх земля, бревна, камни, проволока, части человеческих тел. Огонь еще усилился. Теперь тяжелые орудия били через каждые две минуты, легкие — через минуту. Австро-германской армии не было — была лишь толпа измученных, издерганных, небоеспособных людей.

Ровно в полдень пошла в бой русская пехота. Громовое «ура» прорезало внезапно наступившую тишину. Австрийцы молчали. Русская артиллерия перенесла огонь на вторую линию окопов. Почти без потерь русская пехота заняла первую линию вражеских позиций. «Тут ясно обнаружилась обратная сторона медали убежищ: многие из них разрушены не были, но сидевшие там части гарнизона должны были класть оружие и сдаваться в плен потому, что стоило хоть одному гренадеру с бомбой в руках стать у выхода, как спасения уже не было…» (Брусилов). Толпы пленных австрийцев, немцев, венгерцев тянулись в русский тыл.

Так с небольшими сравнительно силами, используя внезапность удара и накопленный потенциал боеприпасов, русская артиллерия обеспечила невиданный успех. Тщательность подготовки, идеально разработанный план артиллерийского массированного удара, точная и мужественная работа артиллеристов заменили малочисленность русской артиллерии, многонедельную артподготовку и огромную трату снарядов. Восьмичасового короткого внезапного огня было достаточно для подавления вражеской огневой мощи и разгрома его укрепленных позиций.

Начался — блестящая операция русской армии. Развернулись полевые бои. Русская армия быстро двигалась вперед. Потери неприятеля были огромны. К 27 мая (9 июня н. ст.) нами было взято 1240 офицеров, 71 000 солдат, захвачено 94 орудия, 167 пулеметов, 53 миномета и бомбомета и огромное количество различного военного снаряжения. А войска генерала Брусилова, опрокидывая врага, преодолевая его сопротивление, шли все дальше и дальше по полям и дорогам Галиции и Буковины.

Тут же, увы, начались первые нестыковки и губительные действия Ставки. Многие критически настроенные исследователи постоянно упрекают Брусилова в самовосхвалении, а потом — в самооправдании, но в железной логике ему не откажешь: «11 мая, при получении первой телеграммы Алексеева о необходимости немедленно помочь Италии и с запросом, могу ли я перейти сейчас в наступление, решение военного совета от 1 апреля оставалось в силе; изменилось лишь то, что Юзфронт начал наступление раньше других и тем притягивал на себя силы противника в первую голову. Даже в испрошенном мною подкреплении одним корпусом мне было наотрез отказано. В июне, когда обнаружились крупные размеры успеха Юзфронта, в общественном мнении начали считать Юзфронт как будто бы главным, но войска и технические средства оставались на Западном фронте, от которого Ставка все еще ждала, что он оправдает свое назначение. Но Эверт был тверд в своей линии поведения, и тогда Ставка, чтобы отчасти успокоить мое возмущение, стала перекидывать войска сначала с Северо-Западного фронта, а затем и с Западного. Ввиду слабой провозоспособности наших железных дорог, которая была мне достаточно известна, я просил не о перекидке войск, а о том, чтобы разбудить Эверта и Куропаткина, — не потому, что я хотел усиления, а потому что знал, что, пока мы раскачиваемся и подвезем один корпус, немцы успеют перевезти три или четыре корпуса. Странно, что Ставка, правильно считавшая, что лучшая и быстрейшая помощь Италии состояла в моей атаке, а не в посылке войск в Италию, когда дело касалось излюбленных ею Эверта и Куропаткина, пасовала перед ними…».

Командующий считал, что даже при тогдашнем составе Ставки он мог добиться, например, наступления на Львов — столицу Галиции, город памятный царю, который вопреки увещеваниям Брусилова — «Не надо, Ваше Величество, придётся сдавать город, где был русский царь!» — всё-таки приехал сюда с помпой после первого взятия в 1914 году, но для наступления требовалась колоссальная перегруппировка войск, которая заняла бы много времени, и вражеские силы, сосредоточенные у Ковеля, конечно, успели бы в свою очередь принять меры против этого наступления. «Дело сводилось, в сущности, к уничтожению живой силы врага, и я рассчитывал, что разобью их у Ковеля, а затем руки будут развязаны, и, куда захочу, туда и пойду… Но теперь раскаяние бесполезно», — добавлял полководец, который, как всякий русский, задним умом силён и всегда раскаивается в этом… «Но в это же время у меня снова состоялся довольно неприятный разговор с Алексеевым. Он меня опять вызвал к телеграфному аппарату, чтобы сообщить, что вследствие дурной погоды Эверт 1 июня атаковать не может, а переносит свой удар на 5 июня». Про это даже читать странно: представьте, что начало операции «Багратион» в тех же местах Белоруссии, где действовал Западный фронт — согласовано, огромные силы сосредоточены, соединения приведены в полную боевую готовность, а командующий Рокоссовский звонит Сталину и говорит: «Погода неважнецкая, дожди идут, товарищ Первый, можно я на четыре дня удар перенесу?». Это даже на анекдот не тянет… А Брусилова 5 июня Алексеев опять вызвал к телеграфному аппарату, чтобы сообщить невообразимое: по новым данным, разведчики Эверта доносили, что против его ударного участка собраны громадные силы противника и многочисленная тяжелая артиллерия, а потому Эверт считает, что атака на подготовленном им месте ни в коем случае успешной быть не может, что, если ему прикажут, он атакует, но при убеждении, что будет разбит; Эверт, мол, просит разрешения государя перенести пункт атаки к Барановичам…

Что тут скажешь? — так проигрываются кампании… Брусилов сразу понял то, что потом станут повторять на все лады скептики, уверяющие, что это наступление было успешным, но не могло решить исход всей кампании, а тем более Первой мировой. Да, с таким безвольным Верховным Командующим, с такой организацией это было — невозможно. И Брусилов пишет: «На это я ответил, что случилось то, чего я боялся, то есть, что я буду брошен без поддержки соседей и что, таким образом, мои успехи ограничатся лишь тактической победой и некоторым продвижением вперед, что на судьбу войны никакого влияния иметь не будет… Я просил доложить государю мою настоятельную просьбу, чтобы был дан приказ Эверту атаковать теперь же и на издавна подготовленном участке. Алексеев мне возразил: „Изменить решения государя императора уже нельзя“… Я хорошо понимал, что царь тут ни при чем, так как в военном деле его можно считать младенцем, и что весь вопрос состоит в том, что Алексеев, хотя отлично понимает, каково положение дел и преступность действий Эверта и Куропаткина, но, как бывший их подчиненный во время японской войны, всемерно старается прикрыть их бездействие и скрепя сердце соглашается с их представлениями…».

Для меня это — ключевой и никем не оспоренный разговор, который, собственно говоря, прекращает многие дискуссии. Как убого, личностно, не по державному! Перечислять дальнейшие перипетии сражения, локальные победы и промахи можно до бесконечности. Нет смысла останавливаться на отдельных славных эпизодах. Например, дивизия генерала Деникина прорвала шесть линий неприятельских позиций и 23 мая (5июня) 1916 года повторно взяла город Луцк, за что Деникину было вторично пожаловано Георгиевское оружие, усыпанное бриллиантами, с надписью: «За двукратное освобождение Луцка». «Мировым событием войны стал наш прорыв австрийского фронта, — писал 4 июня 1916 года журнал „Летопись войны“. -…Наше наступление идет всей левой половиной фронта, всем нашим левым брусиловским крылом, начавшись с 22 мая. Пока его результаты стали восстанавливать прежние картины наших массовых столкновений с австрийцами, т.е. состоящие в крупных цифрах пленных австрийцев и в обилии военного материала, доставшегося в добычу. Одними пленными мы к 27 мая откололи от австрийской массы свыше корпуса (считая австрийский корпус в 50 тысяч, примерно)… Мы прорвали австрийцев у Луцка, и прорвали начисто: „полным прорывом неприятельского фронта“. Наши войска стремились в направлении на Ровно и Ковель, то есть в пределы северной Волыни, к Холмщине. Это был порыв центра нашего крыла, а фланги его пока демонстрировали: на севере мы подвинулись к рекам Стыри и Икве, а на юге к Стрыпе, перешагнув у ее устья и дальше за нее. …Сокрушительный удар войск генерал-адъютанта Брусилова на Волыни, в Галиции и Буковине угрожает Австрии полным разгромом».

Увы, такого триумфа не случилось по вышеназванным причинам: это только на ток-шоу либеральные «аналитики» могут утверждать, что войну выиграл народ, забывая добавлять «советский», чуть ли не вопреки действиям зловредного Сталина. Но когда погружаешься в историю Первой мировой, в течение Брусиловского прорыва, которое несло в атаку и моего отца — поручика 171-го Кобринского полка — от сладости победы до полыни разочарования, то понимаешь, как много (решающе много!) зависит от высшего командования и подготовленного или нет офицерского корпуса. Сколько ни твердят нам, что Сталин уничтожил всех командиров, а вот героический народ ценой неимоверных потерь… Ну, прочтите хоть одну историческую книгу, обличители! Лучше всего — «Воспоминания» самого Брусилова или труды его современников — творцов побед и свидетелей поражений, проведите параллели. Они отрезвят и подтвердят в заключение страшную правду: вопреки укрепляющемуся и пришедшему с самого верха мнению, что большевики упустили верную победу, самая успешная операция Первой мировой — Луцкий прорыв, названный потом всеми военными энциклопедиями Брусиловским — вопиет: нет, ни союзники по Антанте и вступившие в войну деньги США, ни, что самое печальное, сама рушащаяся государственная машина, не позволили бы России войти в число победителей. Для меня это ясно, как погожее утро 4 июня, когда доблестные брусиловские войска и лично мой отец 100 лет назад пошли в атаку.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня