Общество

Борис Ельцин и творческая интеллигенция

Виктория Шохина к 85-летию со дня рождения первого президента России

  
3108
Борис Ельцин, 1991 год
Борис Ельцин, 1991 год (Фото: Андрей Бабушкин и Александр Сенцов / ТАСС)

Сначала Ельцин и творческая интеллигенция друг друга в упор не видели. Первый секретарь МГК с рвением махал новой метлой на вверенном ему участке и копил претензии к начальству, которое копило претензии к нему. Интеллигенция же тогда именно с начальством — т.е. с Михаилом Горбачевым — находилась в одной связке. По отношению к Горбачеву она испытывала смешанное чувство зависимости и признательности. Горбачев позволил говорить (писать, печататься, выступать) и придал ускорение инертной жизни (будь то творческий союз, журнал, академический институт) и соответственно — ротации кадров на интеллектуальном пространстве etc., etc. В конце концов Горбачев был одним из них — гуманитарий, окончивший МГУ…

Знаменитый — первый! — бунт Ельцина в октябре 87-го интеллигенция саркастически окрестила «бунтом на коленях». А Гавриил Попов, экономист (и недюжинный литературный критик) сравнил бунтаря со Львом Троцким и обвинил его в «авторитарно-консервативном авангардизме» — остроумный оксюморон. «Трудно складывались отношения с интеллигенцией, — говорил Ельцин в „Исповеди на заданную тему“, — кто-то пустил миф, наверное, это как-то связали с моим характером, что я лидер сталинского типа, но это абсолютная неправда. Хотя бы потому, что я нутром своим, всем своим существом против того, что произошло в те годы…». Против Ельцина работала и его встреча с участниками «Памяти» — либеральная интеллигенция подозревала здесь антисемитизм.

Смычка

Под боком (и крылом) власти и с ее соизволения складывалась радикально-демократическая оппозиция власти — Московский клуб интеллигенции. В его рамках и произошла судьбоносная смычка интеллигенции и Ельцина: это был брак по взаимному расчету. Членам Московского клуба, будущим межрегионалам, нужен был таран, «нож бульдозера», по выражению Михаила Полторанина. Или — харизматический лидер, если говорить по-другому. Ельцину же нужен был свой «мозговой трест», продуцирующий идеи и идеологию. Ибо в отношении идей он был tabula rasa, как заметил Андрей Сахаров.

Действительно, лучше Ельцина кандидатуру найти было трудно. Его как пострадавшего уже любила улица, толпа, народ. «Я вольный каменщик, я ухожу в Госстрой», — смеялся Александр Ерёменко… И вот уже наиболее впечатлительные московские дамы вешают у себя в служебных кабинетах портрет бунтаря, актриса в спектакле «Седьмой подвиг Геракла» на сцене «Современника-2», обращаясь прямо к зрителям, обвиняет их в равнодушии к судьбе нового Геракла, пытавшегося разгрести авгиевы конюшни Москвы. Пожаловавшись в «Исповеди» на трудности в отношениях с интеллигенцией, Ельцин тут же вспоминает, что ему протянули руку Екатерина Шевелева, Ирина Архипова, Марк Захаров, Кирилл Лавров и автор Чебурашки Эдуард Успенский.

Кроме того, Ельцин был родом из партноменклатуры, то есть знал правила аппаратной игры и знал, как их можно красиво нарушить; он стоял близко к трону…

Свое оформление радикально-демократическая оппозиция получила на I съезде народных депутатов СССР, с объявлением о создании Межрегиональной депутатской группы (МДГ). Ельцин стал одним из пяти ее сопредседателей. Прочие — Андрей Сахаров, Виктор Пальм, Юрий Афанасьев, Гавриил Попов. Примечательно, что первое собрание МДГ прошло в Доме кино…

Идейная база межрегионалов складывалась из разных источников. В первую очередь, это, конечно, идеи Сахарова: отмена 6 статьи Конституции, ограничение функций КГБ защитой международной безопасности СССР и (в долгосрочной перспективе) конвергенция социализма и капитализма. В области экономики — частная собственность и рынок без вмешательства государства. А также — распад «советской империи». Ориентировались на Запад, прежде всего на США. «Мы решили, что лучше всего учиться у США, где демократия существует на протяжении 200 лет», — говорил Ельцин в интервью. Именно он, кстати, думая о Горбачеве, начал активно пользоваться словом «импичмент» — сколько раз оно потом ему отзовется!..

Ельцин, надо признать, был восприимчив к идеям и словарю новых своих товарищей-наставников. Он просил о «политической реабилитации при жизни», говорил о «социалистическом плюрализме мнений» и даже всуе поминал Канта. «Как выразился Кант, только способность голосовать составляет квалификацию граждан. Так вот, я очень верил в квалификацию граждан Москвы» (это о выборах 89-го).

Сахарову не очень нравился Ельцин, если не сказать — совсем не нравился, как человек чуждой среды. И Ельцину не очень нравился Сахаров, но по иной причине: потому что самим своим присутствием не давал возможности претендовать на лидерство. Но Ельцин терпел, если угодно — со смирением даже терпел, как терпит школьник, желая выйти в отличники.

После смерти Сахарова в декабре 89-го Ельцин стал председателем МДГ. Цели были ясны, задачи определены — ведь МДГ представляла сама себя как нечто вроде теневого правительства или правительства в изгнании. Сахаров в последнем выступлении перед межрегионалами оставил своего рода политическое завещание. Он призывал соратников к «решительным политическим шагам», говорил о невозможности эволюционного пути развития. «Единственный путь, единственная возможность эволюционного пути — это радикализация перестройки».

И Ельцин набирал политический и идеологический капитал, снабженный изрядной долей радикализма, который культивировал его «мозговой центр» и который импонировал ему самому. 29 мая 90-го года Ельцин был избран председателем Верховного Совета РСФСР, а 12 июля сделал красивый жест — вышел из партии… Учителя скромно стояли в тени, но далеко не отходили, чтобы не упускать ученика из вида. Свою работу они исполняли основательно, но исподволь.

Притом Ельцин тогда не вызывал симпатий у значительной части интеллигенции. Во-первых, ему не доверяли патриоты; во-вторых, — его не любили демократы, предпочитавшие Горбачева. Так, в частности, Игорь Клямкин и Андраник Мигранян противопоставляли «серьезного реформатора» Горбачева «необольшевистскому лидеру», «популисту», «идеологу люмпенского социализма» Ельцину. «Ругать Ельцина — признак реакционности, — писала рижская „Атмода“. — Или же элитарности: интеллектуалы-демократы посматривают свысока»…

Но все же первый опыт альянса Ельцина и интеллигенции завершился более чем успешно — Ельцин стал президентом России. А представители интеллектуальной элиты получили каждый свое, согласно вкладу в общее дело.

Победа и её плоды

Год с небольшим президентства — до августа 91-го мчал на всех парах. Законом о печати от 1 августа 1990 года была отменена предварительная цензура, что не могло не понравится творческой интеллигенции. Борясь за власть, Ельцин оглашает все те же идеи, которые обкатывались межрегионалами и которые составляли его предвыборную программу: частная собственность на землю, средства производства, природные ресурсы и акционирование государственных предприятий, ликвидация Советов и введение парламентаризма; нерегулируемый рынок и либерализация цен. Он предупреждает, что 91-й год «будет решающим: или демократию задушат, или мы, демократы, не только выживем, но и обязательно победим в этом году».

Представители патриотического стана, Валентин Распутин и Василий Белов, обращаются к нему с открытым письмом: «Призывы и рассуждения о традициях русской воинской чести славы, прозвучавшие в Вашем обращении к военнослужащим (речь идет о призывах к советским солдатам в Литве. — Прим. ред.) и провоцирующие армию на нарушение присяги лишний раз подтверждают Ваше пренебрежение российской историей и доказывают склонность к политическим играм». Потом они подпишут вместе с другими патриотами «Слово к народу», которое демократы назовут прологом к ГКЧП, а Ельцин — «плачем Ярославны».

Деминтеллигенцию, напротив, в этот период охватывает слегка истерическое возбуждение (впрочем, как и общество в целом). Интеллигенты окунаются в митинговую стихию («Слава богу, есть теперь куда шубу надеть», — простодушно радуется одна литературная дама), митингуют, критикуют, но сказать, что определились четко — нельзя. Все расставляет по своим местам август 91-го — кто сомневался, тот поверил; кто всё правильно понял, тот быстро сориентировался; кто ждал, тот дождался.

Если верить обитателям литературного гетто «Аэропорт» или Переделкино, то выйдет, что все они не смыкали глаз в «Живом кольце». После августа труднее было найти человека, который не был тогда у Белого дома… Однако на самом деле все не так просто. Могу сказать, например, что 19 августа 91-го года в редакции журнала «Знамя», одного из бастионов перестройки во главе с Григорием Баклановым, царили пораженческие настроения: биться против ГКЧП за Горбачева, а тем более за Ельцина здесь никто не собирался. Обсуждался всерьез вопрос о том, что из готовящихся публикаций пройдет цензуру ГКЧП, а что лучше самим снять загодя…

Когда я сказала, что появились листовки, подписанные Ельциным, Хасбулатовым и Силаевым, что народ не хочет ГКЧП, что на пересечении улицы Горького и Охотного ряда становятся баррикады, Бакланов сумрачно и обреченно возразил: «Да что там этот народ… Я видел из машины: едят мороженное, как будто ничего не происходит». Определенно высказалась лишь Наталья Ивановна, предложив написать письмо в поддержку Ельцина, но ее никто не поддержал. И только когда заговорщики помчались во Внуково, на телеэкране возникли лошадки «Вестей», а в редакции — Евгений Евтушенко, настроение резко переменилось. И 22-го редакция «Знамени» ликовала, празднуя чужую победу, которую воспринимала как свою заслугу.

Позже в романе «Не умирай прежде смерти» Евтушенко опишет Ельцина, которого мучает совесть в виде гранитной приступочки крыльца Ипатьевского дома (все, что осталось). А утром 19 августа он будто въяве слышит голос академика Сахарова… Не так наивно, как кажется — ведь к решительным политическим шагам призывал как раз Сахаров…

Сразу после августовской победы, некоторые из писателей, собравшиеся в еще советском ПЕН-центре, хотели сделать заявление с требованием немедленной отставки Горбачева. Но более осторожные собратья по перу погасили страсти. Зато Союз писателей тем временем пошел в разнос, причем не только по идеологическим, но и по сугубо материальным причинам. Ведь Ельцин уже издал указ о переходе всей собственности СССР на территории России под юрисдикцию РСФСР. В результате СП РСФСР в лице Юрия Бондарева и других патриотов, авторов «Слова к народу», одобрил победу демократических сил и быстро вышел из СП СССР. (СП Украины тоже вышел, но под флагом независимости.)

С другой стороны, Евгений Евтушенко и Юрий Черниченко заклеймили позором идейных вдохновителей путча — тот же СП РСФСР и Московскую организацию, в результате чего Черниченко встал во главе последней вместо Владимира Гусева… А самым красочным событием тех послереволюционных дней следует признать акт сжигания чучела демократа Евтушенко патриотами…

Вскоре демократы раскололись на радикалов и государственников. В сентябре Елена Боннэр, участник движения «Независимой гражданской инициативы» (состоявшего в основном из межрегионалов, включая Юрия Афанасьева), пригрозила Ельцину отказать в поддержке, «если его и дальше понесет в великую Россию»… Да и тот, первый и главный «мозговой трест», свою работу исполнил хорошо — Ельцин мыслил в их категориях. «Великая Россия» была снята с повестки дня.

Восславим доблесть и свободу!
Я кровью сердца говорю,
Когда в слезах слагаю оду
Уральскому богатырю, —

писал Бахыт Кенжеев в иронической «Оде на падение большевистского режима, восхваляющей президента России г-на Б.Н. Ельцина». Шутили, однако, не все.

Упования и разочарования

Потом Ельцин и интеллигенция на какое-то время забыли друг о друге. Точнее сказать, забыл президент — идеологического багажа, полученного от радикал-демократов, ему хватило надолго. Он вконец добил остатки административно-командной системы, вычитанной когда-то Гавриилом Поповым из романа Александра Бека «Новое назначение». Он лихо проводил в жизнь «шоковую терапию» при помощи Егора Гайдара — кумира наиболее сильной в тот период демократической интеллигенции. Вот характерное высказывание Василия Аксенова: «Гайдаровский пинок в задницу матушке России очень полезен». Тогда же, впрочем, прочно вошло в обиход язвительное словцо «демшиза».

По мнению заинтересованных демократов, Ельцина нельзя было оставлять вне поля своего влияния, за него нужно было постоянно бороться. То есть, как пишет в своем «Романе с Президентом» Вячеслав Костиков, «поддерживать его демократические навыки, приобретенные за время пребывания в МДГ» и «подтягивать к нему интеллигенцию». Демократам казалось, что президент утратил чувство опасности и шаг за шагом сдает власть Хасбулатову. Они почему-то вдруг вспомнили о национальной гордости великороссов и начали выводить из чеченца по рождению, но москвича и профессора экономики ни больше ни меньше, чем Сталина (возможно, наряду с нацпроисхождением, свою роль сыграла хасбулатовская трубка).

На заседаниях только что созданного и состоящего из видных представителей культуры и науки деятелей Президентского совета «постоянно звучали призывы прихлопнуть Верховный совет и крепнущую коммунистическую оппозицию, — вспоминает В. Костиков. — На какое-то время он [Ельцин] загорался, выслушав очередной призыв „раздавить гадину“. Особенно эффектно они звучали в исполнении Марка Захарова или Святослава Федорова, поскольку и тот, и другой делали это на высшей эмоциональной ноте и не без артистизма».

Но угроза раскола между президентом и деминтеллигенцией не исчезала. Тем более пошла в ход идея о том, что «рынок убивает культуру», а московские интеллигенты снова, как в 87-м, начали упрекать Ельцина в снисходительном отношении к фашистам и изданиям типа «День» или «Пульс Тушина». Они очень хотели встретиться и поговорить на эту тему, но Ельцин до поры до времени успешно от встречи уклонялся. Потом последовала сдача Гайдара… Деминтеллигенция перестала понимать своего президента.

Но это длилось недолго. С 93-м годом пришло утраченное было понимание. И это было покруче августовской революции. Потому что к 93-му году деминтеллигенция уже твердо знала: царь один, и звать его Борис Ельцин. Одной из козырных карт в политической игре стало письмо Александра Солженицына, зачитанное с телеэкрана Юрием Карякиным.

Интеллигенция стремительно сближалась с президентом. Писала письма в поддержку «особого порядка управления», объявленного Ельциным в марте. А в августе писатели-демократы опубликовали в малотиражке «Литературные новости» обращение к согражданам, в котором призывали «провести досрочные выборы, не позднее осени текущего года, выборы высшего органа законодательной власти». И президент пригласил авторов письма «на дачу» — в особняк на улице Академика Варги.

«Нужен прорыв, — говорила Мариэтта Чудакова. -… Сила не противоречит демократии — ей противоречит только насилие… И не нужно панически бояться социального взрыва». «Нельзя сделать яичницу, не разбив яиц, — говорил Лев Разгон. — Мы все время сидим в глубоко эшелонированной обороне».

После расстрела Белого дома демократы почуяли возможность сближения с президентом. И стар и млад хотел напомнить ему о себе, показать, насколько преданы. 5 октября в «Известиях» появилось печально знаменитое письмо 42-х, где последней, вопреки алфавитному порядку, стояла подпись Виктора Астафьева. Алесь Адамович призывал к Нюрнбергскому суду над компанией, собранной в «Лефортово», и очень просил пресс-секретаря Костикова, чтобы тот показал Ельцину эту статью в «МН»… (Костиков зачитал президенту вслух абзацы, выделенные самим автором. «Со слуха идея нравится», — сказал Ельцин.) Литераторы молодого поколения срочно организовали «Союз 4 октября», а один из них, Александр Архангельский, обратился к Ельцину с письмом через «ЛГ»: «Что бы Вам ни говорили, Владимирская Божья Матерь спасла Москву, спасла Вас, спасла нас»…

Однако Чеченская кампания 94-го года повергла деминтеллигенцию в уныние. Обнаружилось, что президент не всегда прислушивается к ее мнению. Какое-то время интеллигенты молчали. Первым нарушил молчание один из 42-х подписантов, Григорий Бакланов, призвавший в начале 95-го прекратить войну. Понемногу стали покидать Президентский совет его неизменные участники. Им трудно было смириться с тем, что президент их мнение не берет в расчет. Почему-то за все время они так и не поняли, что Ельцин брал в расчет только то, что ему самому нравилось…

Собственно, это была последняя точка в идеолого-политических отношениях президента и интеллигенции. Потом эти отношения сводились к протокольным мероприятиям, посещениям чьих-то юбилеев, учреждением премий, пенсий и т. п. И никогда больше уже не выходили на те высоты, которыми были отмечены годы 89-й, 91-й, 93-й…

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Дмитрий Журавлев

Генеральный директор Института региональных проблем

Андрей Песоцкий

Доцент кафедры экономики труда СПбГЭУ

Никита Кричевский

Доктор экономических наук

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня