Какие проблемы для России таит оружейный плутоний

15 апреля в России остановлен последний в мире атомный реактор, занимавшийся наработкой оружейного плутония. Утром была отключена установка на предприятии «Горно-химический комбинат» в городе Железногорске Красноярского края. Президент Дмитрий Медведев принял решение о прекращении ее функционирования во вторник на ядерном саммите в Вашингтоне.

Отметим, реактор АДЭ-2 проработал более 46 лет, что является рекордом для устройств подобного типа. Он был двухцелевым, и помимо наработки плутония для ядерного оружия производил тепло и электроэнергию. Его запустили 25 января 1964 г. в составе подземной атомной ТЭЦ, которая была третьей по счету атомной электростанцией, построенной в СССР. На момент отключения установка находилась в исправном техническом состоянии, в 2009 г. срок ее работы был продлен до 2011 года. После отключения начался вывод реактора из эксплуатации. В дальнейшем он будет законсервирован, за его состоянием будут внимательно следить.

Два схожих реактора, АД и АДЭ-1, были предназначены только для наработки плутония и остановлены в 1992 году. В 1995 г. Россия перестала закупать оружейный плутоний, и АДЭ-2 стал производить исключительно тепло и электроэнергию.

Какие проблемы для России таит оружейный плутоний, рассуждает заместитель директора Лаборатории нейтронной физики им. Франка Объединенного института ядерных исследований Валерий Николаевич Швецов.

«СП»: — Валерий Николаевич, почему мы последними в мире заглушили реактор, у нас его что, больше всех этого оружейного плутония? Его можно теперь утилизировать?

— То, что мы остановили свой реактор позже американцев — несущественно. Последние лет десять он не работал на наработку плутония. Реактор был готов начать производство оружейного плутония, но реальной наработки на нем все же не шло. Дело в том, что запасы плутония примерно одинаковы у нас и США, его у каждой стороны десятки тонн — меньше 50 и больше 20. Россия, подчеркну, не рекордсмен по запасам оружейного плутония.

Вопросы утилизации оружейного плутония рассматриваются и у нас, и у американцев, и у французов. Пути этой утилизации найдены, и в России успешно реализуются. Утилизация заключается в приготовлении из оружейного плутония топлива для атомных электростанций — в частности, Белоярской АЭС. При этом плутоний переводится в диоксид, и смешивается с диоксидом урана. В итоге получается так называемое смешанное оксидное топливо.

«СП»: — Получается, особых проблем с плутонием у нас нет?

— И не было, и нет. Если имеющееся количество — условно говоря, 30 тонн — просто лежит на хранении, тоже проблем особых нет. Но в этом случае всегда есть опасность с точки зрения нераспространения плутония. Если кто-то до него доберется, это колоссальная опасность. Поэтому лучше, конечно, перевести его в ту форму, в которой плутоний нельзя напрямую использовать в качестве оружия.

«СП»: — Кстати, у так называемых стран-изгоев нет технологий именно для промышленного производства оружейного плутония?

— Я не знаю деталей, их и никто не знает. Мое личное ощущение — что иранцы гораздо более продвинулись на пути создания атомного оружия: у них, действительно, работают центрифуги по разделению изотопов. Северная Корея, с моей точки зрения, отстала очень далеко от этого уровня.

«СП»: — Центрифуги есть, но сколько нужно времени, чтобы получить ядерную бомбу?

— Посмотрите историю советского атомного проекта. В августе 1945 года для руководства атомным проектом был создал Специальный комитет с чрезвычайными полномочиями, во главе с Лаврентием Берия, а в 1949-м СССР взорвал первую бомбу. Конечно, при этом были мобилизованы все ресурсы страны. Но, по большому счету, это техническая задача, и не очень сложная. Так что, при наличие исходного материала, урана или урановой руды, создание атомной бомбы — вопрос нескольких лет.

«СП»: — Через несколько лет вы получите опытное производство?

— Нет, это промышленный уровень. Не просто промышленный, а уровень масштаба послевоенного СССР.

«СП»: — Почему возникает много скандалов вокруг утилизации ядерных отходов?

— Общественное мнение, с моей точки зрения, зачастую не понимают реальных рисков. Что касается вообще проблемы утилизации и обращения с отработанными отходами, то она нигде не решена, ни в одной стране мира. Везде отходы складируют, масштабной переработки нет нигде. Причина — экономическая. Пока еще уран достаточно дешев, чтобы грузить его в станции, к его стоимости не добавляет многое то, что с отходами надо правильно обращаться. С другой стороны, стоимость переработки пока достаточно высока, поэтому экономически это сильно неэффективно. Когда эффективность станет получше, я уверен, все бросятся перерабатывать отходы. Ясно, что никому не хочется сидеть на бочке с мусором.

«СП»: — У нас отходы АЭС предпочитают перегонять в жидкую форму, в итоге получаются десятки тонн слаборадиоактивных отходов. Американцы же отработанное топливо хранят в сухих контейнерах, это занимает объем в тысячу раз меньше. Почему такой разный подход?

— Уверен, и у нас хранят не только в жидкой форме. Такая переработка, как остекловывание отходов, применяется и в США, и в России. Жидкая форма — это слухи, которые идут еще со времен аварии на комбинате «Маяк» в 1957 года: там взорвалось хранилище как раз с жидкими радиоактивными отходами.

«СП»: — Много критики в свое время вызвала тема импорта иностранных ядерных отходов в Россию для хранения и последующей переработки. В 2001 году Минатом продавил через Госдуму законы, разрешающие ввоз ядерных отходов в Россию. Руководители атомной индустрии пообещали таким образом заработать около $20 млрд за 10 лет. Что и как мы собирались перерабатывать?

— Это нормальная практика. Например, французский перерабатывающий завод не только с этого живет, но и за счет переработки топлива с чужих станций оплачивает переработку топлива с французских АЭС (во Франции 80% электроэнергии дают именно атомные станции). Но еще раз повторюсь: перерабатывается мизерная часть всего отработанного топлива.

Суть в том, что в отработавшем топливе остается большое количество урана-235, который может еще работать. Изначально, путем обогащения руды, количество урана в топливе доводят примерно до 10%. Но после того, как топливо закончило свой срок работы в реакторе, после того, как в нем накопились осколки деления урана, в нем все равно остается 2−3% урана-235. А в исходной руде количество урана-235 — всего 0,75%. Поэтому выгодно — в теории — оставшийся уран все же извлечь из отработавшего топлива, и снова вернуть его в производственный цикл. Но эти технологии, повторюсь, крайне неэффективны, поэтому сегодня под «переработкой» топлива имеется в виду подготовка его к захоронению.

Кстати, несмотря на то, что мы объявили о готовности принимать отработанное ядерное топливо из-за рубежа, масштабных контрактов не видно. Так что беспокоится не о чем.