Общество

Четыре раза по десять

Захар Прилепин о лучших романах «нулевых»

  
657

Отступив на год от «нулевых», можно позволить себе подвести некоторые — исключительно мои личные — итоги, касающиеся русской словесности.

Потому что, знаете, но нет ничего приятней, чем говорить о любимых книгах.

Вдвойне приятно навязать какому-нибудь хорошему человеку прочтение тех сочинений, что уже полюбились тебе. Потом увидеть, что ему понравилось прочитанное — и тут как следует порадоваться уже в компании — и за свой прекрасный вкус, и за понятливость своего знакомого (или не знакомого). И, кстати, за сочинителя — он тоже слегка причастен к празднику.

Понятно, что я огорчу нескольких своих собратьев по ремеслу и какое-то количество недругов, не назвав их здесь.

В отместку они могут составить свой список и проигнорировать меня.

Тем более, что всех и назвать не удастся. Здесь, к примеру, осмысленно не ведётся речь о почитаемых мной мастерах старшего поколения, которых я, безусловно, ценю и люблю.

Речь пойдёт о тех литераторах, что либо заявились в «нулевые», либо написали в эти годы самые важные свои книги. И желанье ещё раз упомянуть те сочинения, что даровали мне радость — много сильней моих опасений обидеть хороших или не очень хороших людей.

Итак, вкратце.

ЧАСТЬ I. КРУПНАЯ ФОРМА

Алексей Иванов: «Блудо и МУДО» («Азбука-классика», 2007).

Насколько я могу судить, Иванов обиделся.

Реакция на его крайний роман оказалась не самой благодушной. Вдруг выяснилось, что российское общество то ли заражено ханжеством, то ли у него проблемы с чувством юмора, то ли ещё не знаю что.

В итоге, самый умный — и самый остроумный текст Иванова, или не прочли те, кому стоило бы прочесть его, или читали те, кому вообще ничего читать не стоит.

Несколько раз мы заговаривали на эту тему с критиком Львом Данилкиным и писателем Леонидом Юзефовичем — и они тоже не поняли, отчего так случилось. Они тоже думают, что это лучший роман Иванова.

Втайне признаюсь, что я не испытываю излишне тёплых чувств к роману «Географ глобус пропил» — ну, роман и роман, хороший. «Золото бунта» — другой разговор, величественная вещь. А это вот «Блудо…» — так просто легло на душу, и лежит там.

Мы ещё полюбим Моржова (так звучит фамилия главного героя). Мы ещё поговорим о нём. Мы ещё подружимся с ним. 


Иванов, повторяю, тем временем, обиделся и лет пять уже не пишет романов. То занимался какой-то (Алексей, простите) ерундой с Парфёновым, то засел за историю Пугачёвского бунта — я уже отчаялся её ждать. Но вообще лучше бы роман о Пугачёве написал бы. Пушкин, кстати, именно так и сделал.

Александр Кузнецов-Тулянин: «Язычник» («Терра», 2006).

Самый недооценённый роман десятилетия. Книжка, которую, ни минуты не сомневаясь, можно поместить в любые святцы русской литературы.

Если «Блудо и МУДО» прочитали как роман про похоть, то «Язычника» не прочитали вообще, посчитав, наверное, что там какое-то скудное по мысли фэнтези про язычников и звероватых, но красивых и очень сильных славян века примерно III или V-го.

На самом деле, это самая сильная книга о современности. Современность отлично удалось рассмотреть, разместив романное действие на Сахалине. Вся наша Родина, как Сахалин — полуостров на краю света, где живут люди, которые, кажется, когда-то были красивыми и сильными, а теперь дичают на глазах.

Текст густой, архитектура безупречная, характеры — просто ох какие. Впечатление было, как будто Шолохова читаю — всё клокотало внутри: это живое, это истинное, это как хлеб с солью.

Рассказы у Кузнецова-Тулянина (какая, всё-таки, длинная и тягостная фамилия — будто невод вытягиваешь, пока её произносишь) тоже хорошие, хотя не настолько как «Язычник».

Что до нового, ещё не опубликованного романа — «Идиот нашего времени» — то я прочёл первую главу и ужасно разозлился, о чём Кузнецову-Тулянину написал — мы с ним, кстати, не знакомы. И название мне показалось ужасно претенциозным, и все герои новой книги вызвали тоску какую-то — там честные журналисты и ещё журналисты, которые продаются «олигархам», и тому подобные реалии, о которых почему-то очень любят писать наши почвенники, хотя сами толком, как мне кажется, ни олигархов этих не видели, ни в новой журналистике не работали.

А журналистика — это вообще чушь собачья, о ней не то что романов писать — о ней и говорить не стоит.

Михаил Гиголашвили: «Чёртово колесо» («Ад Маргинем Пресс», 2009).

Романы сегодня пишут в основном с линейным сюжетом.

Иванов вышел из дома и пошёл. Шёл, шёл и умер.

Или Сидорова была несчастна. Несчастна, несчастна, а потом прошло.

В лучшем случае, могут запустить две параллельные сюжетные линии. Иванов вышел из дома, а Сидорова была несчастна. То есть, пишутся две повести, потом они тасуются — и получается типа как постмодернистский замысел, но вообще это две повести, и не более того.

Так как сочинял свои романы Достоевский — сегодня почти никто уже не умеет: когда событий и героев огромное множество, когда роман создаёт ощущение огромного многоголосья, и автор помнит обо всех и о каждом. И когда в этом многоголосье вдруг возникает главная тема — и она, как в лучшей, классической музыке, — вдруг разворачивает паруса, и выносит роман на такие просторы, что…

После Достоевского архитектурно мог работать на том же уровне только Леонид Леонов — недаром «Пирамиду» называют последним романом Серебряного века. Кто сегодня рискнёт взяться за такой труд? Сегодня и читать-то такое бояться.

Короче, я веду к тому, что отныне грузины учат нас, как делаются классические русские романы.

У Гиголашвили, безусловно, не роман идей, а роман страстей — но страсти настоящие, эпоха разрезана как яблоко на дольки, вереница героев зрима настолько, что их можно рассадить на стулья в той комнате, где ты читаешь роман, и время от времени посматривать на них.

Впрочем, чтоб русским авторам совсем уж не впасть в хандру, надо пояснить, что Гиголошвили преподаёт русскую литературу в каком-то немецком университете, — так что, в принципе он понимал, что делал, когда сочинял «Чёртово колесо».

К тому же Грузия в этом романе, ну, не самая привлекательная земля из возможных.

Но роман всё равно очень сильный, сюжет так работает лопастями, что — не подплывай близко, больно стукнет по хребтине.

И вот ещё что скажу напоследок. Как-то мне встретились два замечательных грузина, с которыми мы выпивали. И они мне стали задвигать, что Гиголошвили и не грузин вовсе, а армянин.

Это хороший показатель. Так бывает время от времени, мы в курсе. Гиголошвили не грузин. Шолохов не писал «Тихий Дон». Хемингуэй не был на войне.

Всё как полагается.

Могу только поздравить Гиголошвили в связи с этим.

Владимир «Адольфыч» Нестеренко: «Огненное погребение» («Ад Маргинем», 2008).

Самые сочные криминальные штуки в русской литературе придуманы почему-то в хохляцкой земле. Беня Крик и два романа (или киноромана?) Нестеренко — «Чужая» и «Огненное погребение».

Нет, у Адольфыча никакой этой одесской романтики нету — Нестеренко вообще позиционирует себя (в ЖЖ), как «стихийный жидоед», — да и работает он сугубо в жанре мрачного реализма. Собственно, почему мрачного — просто реализма; а то, что в воровской жизни очень мало весёлого — что ж тут поделаешь.

Сам автор был участником криминальных бригад, сидел в тюрьме, был в розыске, до сих пор не открывает своё лицо (на программе «Школа злословия», например, он сидел в маске) — хотя, кстати сказать, мы с ним знакомы, и я за три бутылки пива могу дать словесный портрет Адольфыча.

Он такой крупный, колоритный, глаза слегка навыкате, очень убедительный в общении хохол. Взгляд поймать сложно — смотрит почти всегда мимо, в сторону. Большие спокойные руки, вполне тактичный и остроумный. С удовольствием смеётся, если смешно. Если не смешно — не смеётся.

Пиво с вас.

Собственно, я описал его лишь для того, чтоб сказать: на свою прозу он вполне похож. Я специально пошёл на него посмотреть, чтоб убедиться в этом.

Знаете, бывает так — читаешь прозу, и думаешь: какой мощный тип пишет. Потом встречаешь этого типа и понимаешь, что парень красиво гонит.

С Нестеренко всё в порядке.

По крайней мере, мне, как инженеру человеческих душ, так показалось.

«Чужую» уже экранизировали, и, на мой вкус, удачно. «Огненное погребение» ещё нет, а надо бы.

Если вы думаете, что там про криминал и всякие грабежи с убийствами — вы, конечно, угадали.

Но вообще это про гражданскую войну, про смерть и про любовь — от человека, который вроде бы кое-что про это понял.

Я буду читать каждую книгу Адольфыча точно. Вот только он их, похоже, не пишет больше.

Михаил Шишкин: «Письмовник» («АСТ», 2010).

В самом высоком смысле — рукотворный роман. Сотканный с необычайным тщанием и мастерством, которое иногда именуют волшебством.

Самый, опять же, в наилучшем смысле, простой роман Шишкина. Традиционная форма — роман в письмах и прозрачный сюжет: он и она, и времена.

Ощущение от романа сейчас постараюсь описать. Знаете, вот лежат письма, оставленные кем-то. И вот идёт дождь, и падает на бумагу одна капля, вторая, третья… И вот уже буквы поплыли, и целые фразы начали терять очертания…

У Шишкина такое же ощущение от времени. Сначала время очевидно — вот началась разлука, вот прошёл день, вот прошла неделя, вот прошёл месяц… А потом упала одна капля, упала вторая. И вот уже время расплывается, эпоха теряет границы, и средневековье наплывает на будущее, а будущее откатывается в позапрошлый век.

А они всё пишут и пишут друг другу письма — растерявшиеся во временах, и забывшие есть ли адресат, был ли он когда-нибудь.

Александр Гаррос и Алексей Евдокимов: «Голово<ломка>» («Лимбус Пресс», 2003).

Права на экранизацию этой книги покупались — но фильма так и не появился.

Права на перевод романа приобрели в большинстве европейских стран — но вышла книгой «Голово<ломка>» далеко не везде.

Странная какая-то история: стопроцентный, убойный хит, который мог бы взорвать продажи и здесь, и не здесь (кто-то несколько грубовато, но хорошо назвал роман «глотком свежей крови») — а в итоге книга досталась всё тем же пяти, ну, десяти тысячам русскоязычных ценителей, и… собственно, всё. Её даже не переиздают.

Гаррос и Евдокимов написали в тандеме ещё три книги, а потом тихо расстались. Гаррос с тех пор занимается журналистикой (и он один из самых сильных эссеистов в России), а Евдокимов пишет романы, выпустил их уже штук пять, у меня даже есть знакомый, который все эти романы читал.

Что до меня: когда я с этой «Голово<ломкой>» знакомился — она меня, конечно, выбесила — в первую очередь, несправедливым и злым наездом на нацболов. Однако во всём остальном — я и по сей день это признаю — парни сработали просто чудесно.

Аналогия прямая и не самая умная, но всё равно правильная — то, что делают в кино Тарантино или Гай Ричи — Гаррос и Евдокимов поженили с русской гуманистической традицией, подсыпали пороха, поднесли спичку — и действительно рвануло. Приятные лимонадные пузырьки до сих пор стреляют в моей голове, когда я вспоминаю эту книжку — самое удивительное, что я её помню чуть ни по главам, хотя пару сотен других, прочитанных после неё — забыл уже напрочь.

Андрей Рубанов: «Сажайте, и вырастет!» («Лимбус Пресс», 2006).

В Рубанове точно есть крестьянская кровь. В его работе чувствуется упорство крестьянских переселенцев. Такие упёртые отстраивались в Сибири или ещё дальше — где холод и вымерзшая земля.

Он пишет по роману в год — далеко не все романы мне нравятся (как, думаю, и ему самому), но плохих сочинений у Рубанова всё равно нет — в каждом тексте чувствуется последовательный, жилистый, незлой, наблюдательный мужик.

Быть может, мне иногда у Рубанова не хватает собственно литературы. Для меня самое главное происходит в области языка, а у Рубанова самое главное происходит даже не в области сюжета (хотя с этим, например, в «Хлорофилии» всё отлично) — а в области, я бы назвал это, жеста.

В Рубанове не то, чтоб сильно, но весомо его прошлое зэка и бизнесмен «лихих 90-х». Его жестикуляция — оттуда. Не путать с «распальцовкой» — там этого нет вовсе. Текст Рубанова сделан из мускулистых движений. Некоторые пишут так, словно лежат посреди душистого поля и глядятся в звёзды, некоторые — будто идут по бульвару и вспоминают, вспоминают, третьи — сочиняют, словно читая лекцию, четвёртые, особенно частые — рассказывая в пошлой компании пошлые байки. Рубанов пишет так, как будто «качает железо» или ставит удар.

Он никогда не акцентирует свои политические взгляды, но внимательный читатель заметит, что Рубанов самый — в лучшем смысле — советский писатель из всех ныне существующих.

Советский писатель, что бы вы о нём не говорили — он словно какой-нибудь Жюль Верн. То есть, уровень идеализма в нём был крайне высок. У советского писателя имелось представление о добре и о зле. Мужчины там воспринимали себя в первую очередь как носителей элементарных мужских качеств (придти, увидеть, победить и потом помочь подняться). Женщины там жили целомудренно, умели ждать — месяцами, годами, весь век. То есть, героическое поведение там было нормой.

Рубанов при всём том, что пишет очень индивидуалистическую прозу (он из 90-х, я ж говорю, он из среды, где все друг друга продали) — этот идеализм советского писателя унаследовал. В его атеистических текстах совсем нет Бога, как и положено человеку просвещения или опять же советскому писателю, но с моралью всё в порядке. Мораль превыше целесообразности. Правда превыше иронии.

Как выяснилось, это очень редкий товар сегодня — сильный мужской роман, не разъеденный сарказмом. Книжка, где автор не ухмыляется в каждой строке (ну да, я и о Пелевине тоже), а говорит как мужчина, хорошим, спокойным, мужским голосом.

«Сажайте, и вырастет» — пожалуй, лучшая книга о 90-х, роман воспитания, повесть о настоящем человеке, иду на грозу, как закалялась сталь — её именно так можно было бы назвать.

А то, что настоящий человек взрастал в мерзости, под грозой подразумевалось внимание органов и возможный срок за решёткой, а сталь закалялась в каком-то, простите, дерьме — ну так что поделаешь. В какое время человек попал — там и жил.

Сергей Самсонов: «Аномалия Камлаева» («Эксмо», 2008).

Самсонов вошёл в шорт-лист «Нацбеста» с этой книгой — я в тот год был в жюри, и болел за него, потому что книга меня ошарашила.

Давно такого не было: я ходил потрясённый, и всем про неё говорил.

Удивительно, но люди чётко разделялись на две категории: одни испытывали тот же, что называется культурный шок — другие пожимали плечами.

Жюри «Нацбеста», например, вообще не поняло, почему нужно голосовать за Самсонова, и голосовало чёрт знает как. Я был, мягко говоря, взбешён.

Книга, между тем, демонстрирует какую-то небывалую авторскую хватку, интеллект, опыт и вообще явную растворённость сочинителя в происходящем.

Характерно, что первый роман Самсонова («Ноги») вовсе не предвещал, что следующее сочинение автора будет шедевром (а «Аномалия…» стопроцентный шедевр), а третий его роман («Кислородный передел»), равно как и очень любопытная, хорошо задуманная повесть «Одиннадцать», появившаяся следом — вновь указали на то, что Самсонов ещё в поиске, ещё ставит голос, ещё путается в оборотах, штанинах, смыслах.

Честно говоря, даже не знаю, как всё это объяснить. Снизошло? Но я не верю, что снизойти может целый роман. Эти стихотворение или рассказ можно написать в припадке вдохновения, а «Аномалия Камлаева» — целый воз, который надо было тащить, зная дорогу и умея обращаться с упряжью.

Теперь у меня возле дивана лежит очередной, четвёртый роман Самсонова. Честно говоря, боюсь за него браться. При чём, боюсь в обоих смыслах. Либо он снова не возьмёт прежний вес, и это будет обидным. Либо он напишет такое, что уделает всех остальных.

Лучше б уделал.

Да, про роман так и не сказал. «Аномалия Камлаева» — роман про композитора Камлаева, у которого была аномалия. И ещё у него было много прекрасных женщин. Собственно, женщины и стали главной его аномалией.

Самсонов писатель про аномалии, кстати.

Я ещё одного писателя знаю, который про патологии.

Совпадение, наверное.

Александр Терехов: «Каменный мост» («АСТ», 2009).

У Терехова изначально было какое-то другое название, то ли «Скоро всё кончится», то ли «Ещё ничего не началось». Имя, данное роману в издательстве, Терехов называет «стоматологическим». С тех пор как я услышал про «стоматологический», мне тоже слегка не по себе, едва задумаюсь о «Каменном мосте».

В любом случае, у нас на глазах появился великий текст, написанный с такой нерукотворной мощью, что я до сих пор не отойду от впечатления. Собственно, и не собираюсь отходить.

Не такой уж это и секрет, но все, бывающие у меня в гостях, могут заметить, что на стене моей комнатки, напротив книжных стеллажей, есть несколько (11) портретов моих любимых литераторов всех времён и народов. В их числе один молодой (фотография конца 80-х) парень. На снимке он почему-то очень похож на Башлачёва. Но это не Башлачёв. Собственно, его никто и не узнаёт. «Кто это спрашивают?» «Есенин», — говорю. «Нет, вот рядом» — «Лимонов» — «Да нет, вот этот…»

Вот этот и есть.

Дмитрий Быков: трилогия «Оправдание» («Вагриус», 2001), «Орфография» («Вагриус», 2003), «Остромов, или Ученик чародея» («Прозаик», 2010).

Тут такая история: из всех быковских романов, я более всего люблю первую его книгу — «Оправдание», она вышла, в 2001 году, и тогда прошла почти незамеченной.

Говорят, Быков пообещал в те дни: «Ну, я вам покажу» — чем лично меня многому научил.

Например, вот чему: если ты хочешь, чтоб прочли твою книгу — напиши следующую ещё лучше. Тогда прочтут обе.

Желательно ещё при этом заниматься множеством других параллельных и важных занятий (Быков меня этому не учил, но я сам догадался), которые будут подвигать ленивую и нелюбопытную публику обращать внимание собственно на то, ради чего ты сюда пришёл. В нашем случае, на романы.

Теперь «Оправдание» переиздаётся уже раз в 15-й — но этого никогда бы не случилось не будь написаны после него ещё 5 (или сколько там уже?) романов, 3 (или больше?) жизнеописания, несколько томов «Гражданина поэта», и прочая, и прочая.

Выскажусь грубо, но честно: хорошую работу надо навязывать. Используя для этой цели другую хорошую работу.

«Орфография», конечно, вызвала у меня некоторое раздражение — ровно по той причине, по которой этот роман понравился покойному Василию Аксёнову. Это книга о Петрограде после революции и о несчастных литераторах в этом Петрограде, которых в финале истребит человек, очень похожий на Зиновьева — большевистская сволочь и гадина.

Не то беда, что это антибольшевистская книжка (Быков скажет, что такое определение — глупость, но ведь не совсем же глупость). Беда в том, что главный её герой — Ять — это типаж, который органически мне не нравится.

Там есть такая важная сцена, когда во время Гражданской войны в одном подвале поочерёдно оказываются (могу ошибиться в деталях, но суть верна) большевик, анархист, махновец и какой-то эсер ещё. И среди них, тоже случайно, сидит Ять. Постепенно выясняется, кто они все такие — ситуация комическая, и поэтому Ять хохочет.


Ять хохочет, потому что ему все смешны, и понятны — и анархисты, и большевики и прочие там кадеты — и этот смех он будто бы нивелируют и эпос, и трагедию, и всякий смысл вообще.

Я не люблю, когда так смеются. Мне не смешно.

Однако, как ни крути", «Орфография» написана прекрасно. Схожие чувства у меня вызывали романы Марка Алданова (с ним, кстати, Быкова никогда не сравнивали, а зря) — всё происходящее там чуждо мне и кажется чрезмерно тенденциозным — но как пишет, стервец.

Что до «Остромова» — то я вообще не понимаю, отчего мы не носим Быкова на руках — настолько бесподобно это придумано и сделано — так сегодня умеет только он один.

…или уже носим?

Продолжение следует.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Александр Храмчихин

Политолог, военный аналитик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня