Общество

«Нельзя приватизировать ничью личность»

Михаил Елизаров о политической несерьезности, фашизации Европы и диктате денег

  
114

-В одной из своих последних публикаций вы сравнили те политические процессы, которые происходят сейчас в России, с оранжевой революцией на Украине. Скажите пожалуйста, есть ли какие-то принципиальные отличия между двумя этими историями? И ждет ли нас схожий финал?

— Насколько я помню, это было сказано в одном художественном эссе. И я эту ситуацию оценивал с художественной точки зрения. Для меня это был ухудшенный украинский спектакль, более бездарно поставленный. Я бы не сказал, что это была оранжевая революция, это плохая ее постановка, сделанная по украинскому лекалу. Причем постановка, в которой одновременно с большим удовольствием принимали участие все стороны: как и те люди, которые ее делают, так и те, кто вроде бы как должны от нее пострадать. Поэтому получилась не революция, а достаточно дурно поставленный фарс. Угрозы революции не было, было дурновкусие вот этого спектакля, в который пытались вовлечь в том числе и меня, а я всем своим существом протестовал.

-Вы довольно иронично и вместе с тем равнодушно отзываетесь об этих событиях, но теоретически возможна такая ситуация, при которой вы ввяжетесь в политическую драку? Могут ли появится в политике те фигуры, которые вас на это сподвигнут? Какие ценности они должны защищать, что декларировать?

-У меня создается горькое впечатление, что политическая серьезность напрочь утрачена, но даже не в контексте России, а в мировом контексте. Но эта несерьезность не означает того, что не могут произойти какие-то трагические события. Абсолютно несерьезная, какая-то веселая, шутейная американская политика уничтожает целые страны, и точно так же шутейная бездеятельность российской политики может ее же саму уничтожить. Но от этого серьезности не появится внутри, то есть таким вот образом, шутя, можно и самоубиться. Ее просто нет, той политической силы, которая могла бы обусловить серьезную, настоящую, честную, большую игру. Пока что это просто игры денег, больших денег, которые изображают демократию, борьбу с демократией. Это просто какие-то внешние игры, изображающие политику. Это абсолютно постмодернисткая поделка. Очень страшно связываться с людьми, которые вроде бы даже декларируют идеи, близкие мне по духу. Очень сложно. Поскольку, возможно, их деятельность окажется фарсом. Нам могут подбросить некую фигуру правдоискателя, правдоруба, борца за свободу народа, и потом одновременно дать некий материал, который докажет, что этот человек был коррупционером, занимался таким же распилом, и т. д. и т. п. То есть странную двойственную фигуру, поддержав которую, можно в итоге почувствовать себя неловко. Это ощущение неловкости мы наблюдаем постоянно. В той же ситуации с провокацией Pussy Riot. Происходит такая забавная ситуация: если ты поддержал их, ты оказался рядом с такими людьми, с которыми нельзя оказываться, если ты их осудил, то ты оказался в такой же гнусной компании. И то же самое происходит в области политики. Это абсолютный коллапс. Если ты хочешь себя хоть как-то сохранить как личность, то должен поместить себя в кокон и из него не высовываться, потому что даже любой комментарий может разрушить герметичность этой оболочки. Возможно в этом и состоит великая задача: заключить мыслящих людей в такие вот коконы, чтобы они там просто задохнулись и замолчали.

-В одном из последних постов в ЖЖ Эдуард Лимонов написал о том, что вскоре в Европе на смену демократическим режимам придут жесткие, даже жестокие режимы национал-социалистического толка. Михаил, Вы жили в Европе, регулярно там до сих пор бываете. Как Вы считате, насколько вероятен такой сценарий?

-Я думаю, что, безусловно, происходит фашизация, но она больше носит… То есть в данном случае главное — диктат денег, а не крови и не почвы. Возможно, возникнет такой капиталистический фашизм, который безусловно… Я бы сказал, что это национал-капиталистические процессы. Да, это может случиться, вполне возможно, но мне кажется, что у такого сценария есть множество вариантов. Подождем. Жесткость появляется от нищеты, поскольку, скорее всего, кризис создает такие фантомы, из которых может соткаться призрак какого-то очередного диктатора. Бедность всегда порождает подобные миражи. Как только что-то изменится в ситуации с кризисом, по-другому будет высматриваться и экономическая, и политическая ситуация. Эдуард Вениаминович достаточно здравый, мудрый человек, и, безусловно, он наблюдает тенденцию. Действительно, в той же Германии, в той же Франции, в той же Италии законы ужесточаются, но это очень странное, двоякое ужесточение, поскольку существует диктат толерантности, который является одной из форм управления, и диктат государства. Это все усложнило жизнь обывателя, так как появилась еще одна форма контроля над ним — до этого была толерантость, теперь будет еще экономический и политический контроль. Скорее всего, в Европе просто появляется еще один способ подавления и устрашения личности. Но, я думаю, люди это примут и возможно даже не заметят.

-А что будет происходить с Россией? Куда мы будем двигаться политически и экономически? С одной стороны, мы вступаем в ВТО, пускаем натовскую базу в Ульяновск, т.е. делаем какие-то движения навстречу Западу, с другой — совсем нетолерантно, не по-западному боремся с оппозицией…

-Поскольку сейчас были сделаны все возможные шаги, чтобы похоронить остатки экономики в России, я не знаю, насколько быстро могут произойти какие-то перемены. Нас ждут нерадужные перспективы. Мне кажется, может что-то серьезное произойти, вплоть до геополитических катаклизмов на территории России. Я не верил до конца, что наша власть может пойти на такой безобразный, нелепый, абсурдный шаг (я имею ввиду вступление в ВТО), чтобы в нынешней ситуации уничтожить остатки экономики, промышленности и всего прочего. Но я думаю что, поскольку элиты России абсолютно несамостоятельны, ожидать какого-то другого поступка было сложно. Впрочем, на все воля Божья. Мы знаем из истории, что Россия неоднократно попадала в подобные ситуации, но каким-то образом выходила из них преображенной и сохранившей свою целостность — возможно, так случится и в этот раз. А если мы поместим за скобки промысел Божий, то ситуация получается очень скверная.

-Михаил, вы наверняка слышали о резонансном «Письме товарищу Сталину» Захара Прилепина. Как вы считате, почему либеральная общественность так остро отреагировала на этот текст?

-Мне кажется, зачастую либеральная общественность просто бывает напрочь лишена чувства юмора. Если внимательно просмотреть текст Захара — он очень веселый, остроумный. И его восприняли с некоторой обидой те люди, которые почему-то решили, что они Захара вскормили, вспоили… Подобрали, обогрели. И они считали, что он им автоматически чем-то обязан. Захар же никогда не считал себя им чем-то обязанным, а просто всегда был и оставался собой — а сейчас пришло время некоего высказывания, то есть оно каким-то образом назрело. И поэтому люди, которые себя считали его покровителями или союзниками, почувствовали себя оскорбленными в какой-то степени, но опять-таки, они не увидели, что это очень веселый текст. Меня всегда поражала и их странная веселость, и их поразительная, необъяснимая угрюмость. Но скорее всего он просто задел какие-то их очень важные, чувствительные болевые точки. Эта реакция означает, что он попал в яблочко, в точку. Он действительно озвучил их собственные мысли — а это всегда неприятно, как если бы твою почту взломали и прочли твой текст. Как если бы вошли в твой дом, взяли твой дневничок, в котором ты ночью пишешь про то, что ты любишь Машу и как именно ты ее любишь. То есть он проник в какие-то сокровенные уголки их души и это обнародовал. Поэтому они, конечно, оскорбились. Но я думаю, Захару это безусловно на пользу, поскольку его имидж такого всеядного, вселюбимого, как доллар, писателя ему немножко вредил. Потому что какая-то часть публики не хотела видеть такого всеядного Захара, который ходит на «Вечерний Ургант», жмет руки каким-то неприятным фигурам. А это просто его природа — он может общаться со всеми, везде — он может летать, плавать, ползать под землей, но не все это принимают. Хорошо, что все так произошло. Я думаю, в итоге он обретет гораздо больше сторонников, так что это ему в любом случае на пользу. Да и тем людям тоже. Они лишний раз поймут, что нельзя присвоить, приватизировать ничью личность.

-Как вы думаете, есть какой-то перекос в культурной политике? Ощущаете, ощущали ли вы когда-нибудь это на себе? То есть какое-то давление, сдерживание вас?

-Я не могу сказать, что меня когда-то кто-то давил. Существует экономический способ сдерживания определенных фигур. Какие-то люди имеют права не дать мне заработать у себя деньги, и, по-моему, в этом они абсолютно правы. Есть, например, такая дама, Ирина Прохорова, организатор премии НОС. Вот она заявляла, что не хочет видеть на ней писателей, отражающих какую-то иную точку зрения, иные взгляды. Она хочет распределять эти деньги между своими союзниками, и отказать ей в этом праве невозможно. Они все же не настолько сильны, чтобы прийти и сказать: «Так, вот этот автор издаваться не будет». Нет, при определенном попустительстве мы можем прийти к ситуации, к такой серьезной, страшной либерально-фашистской ситуации, при которой они скажут: «Елизарова не будет» или не будет кого-то еще… Но, с другой стороны, это никак не может помешать мне существовать как художнику. У меня все равно будут другие площадки. Это не отражается на сфере художественного, а некоторым образом отражается на сфере материального. Но я живу по принципу: будет день — будет пища. И всегда наступает день, и какая-то новая пища находится. Так что думаю, мы еще протянем.

-По поводу сферы художественного. Готовится к выходу ваша новая книга, сборник рассказов. И, судя по тем текстам, которые уже можно найти в интернете, этот сборник принципиально отличается от изданных ранее «Кубиков», «Красной пленки»…

-Да, так и есть. Я глубоко убежден в том, что писатель всякий раз должен находить какую-то новую форму разговора. Мне кажется очень неправильным приходить с одной и той же темой, быть вот таким монотематичным. Это ограничивает возможности, и, собственно говоря, я считаю, писатель исписавшийся — тот писатель, который повторяется, а не тот, который не пишет. Мне бы не хотелось идти такими уж проторенными тропами, поэтому, действительно, впервые в жизни я сделал сборник рассказов, в котором нет сказки. Меня ведь называют сказочником, в какой-то степени, потому что у меня всегда присутствовала некая фантазийность. В данном случае ее не было. Я рассказал некие реалистичные истории, в которых, разумеется, тоже нет ни слова правды. Но это другой прием, мне было интересно с этим работать. Я впервые обратился к другим запасникам души и использовал материал, который я обычно никогда не трогал. В предыдущих сборниках у меня были рассказы, которые вроде бы были реалистическими, но я не объединял их единой концепцией, не собирал в одной книге. Это действительно забавно, когда ты начинаешь работать с собственным материалом. Это интересно, это новый опыт. Просто описывать прошлое — возможно, я приду и к этому, и у меня однажды появится книга «Мой век, моя молодость», где я напишу о людях, которых я знал. Но это уже годам к семидесяти, а пока еще нужно постараться поискать что-нибудь, какие-то вещи. Ну, поиграть с материалом, поиграть словами — в этом ценность. Очень скучно делать одно и то же.

-Вы в полной мере реализовались как писатель, в последние два года — и как музыкант, есть ли желание проявить себя еще в какой-нибудь сфере? Тем более, вы когда-то учились на режиссера…

-Я бы с огромным удовольствием, если бы была возможность, нашел педагога по вокалу, я бы позанимался серьезно, чтобы когда-нибудь однажды спеть в опере, например, Чайковского, спеть Онегина — это было бы дико интересно, но это такой вот проект на будущее. Ну, бог с ним, Онегина может и не потяну, попроще что-нибудь. Мне было бы интересно сняться в кино, проверить свои актерские возможности. Вот снять кино я бы наверное не решился — это большой, серьезный и очень дорогой процесс, я испугался бы, наверное, взять на себя ответственность за эти деньги, объединять каким-то образом коллектив, следить за всем, это большой отдельный труд. Я учился режиссуре, но сам кино не снимал, и, наверное, все-таки и не стоит. Но я бы поучаствовал с удовольствием. Есть много, много площадок, где можно работать, это гораздо интереснее, чем просто сесть за стол… Приходить угрюмо в 8 утра, в час его покидать, пообедал — вернулся… Это такая рутина… Она неприятна. Жизнь, она ведь красива, она интересна, в ней столько всего происходит, и просто сидеть, складывать слова — это несколько угрюмый образ жизни. И мне самому это не доставляет никакого удовольствия. Я пишу только для того, чтобы какой-нибудь человек взял, прочел, у него в душе что-то там произошло — посмеялся, или может заплакал… Мне важно это. Все эти истории у меня и так в голове, вместе с песнями и прочим. Я могу их хранить, но для собственного пользования мне это не нужно. То есть если бы я попал в камеру какую-нибудь, из которой никогда не выйду и ничего не смогу выбросить наружу, или на необитаемый остров — я бы ничего не писал и не делал — самому себя мне развлекать не нужно.

Фото: ИТАР-ТАСС/ Юрий Машков

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Александр Асафов

Независимый политический аналитик

Федор Бирюков

Член Президиума партии «Родина»

Иван Коновалов

Директор Центра стратегической конъюнктуры

Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня