Общество

По направлению к Эммануэль

Виктор Топоров на смерть Сильвии Кристель

  
445

Когда на экраны вышла первая «Эммануэль», мне было 28 лет, а посмотрел я ее лет в 40 с лишним. Да, строго говоря, и не посмотрел: предпринял пару попыток в видеозале коктебельского Дома творчества (там, где теперь двухэтажный ресторан с мелитопольским стриптизом) — но крутили ее лишь на полуночном сеансе и я приходил туда пьяным; свет гас, Сильвия Кристель выставляла ножку — и я засыпал. А просыпался, когда по экрану ползли заключительные титры, в которых, увы, не было ничего сенсационного, в особенности — эротически сенсационного.

Молодая подруга моя из Питера — член КПСС, но самых демократических, самых перестроечных настроений — к тому времени уже уехала, и на огороженном и тщательно охраняемом от посторонних писательском пляже мне было тогда до поры до времени одиноко. А ведь в первый же день по приезде, проходя мимо Дома творчества, мы почувствовали, как нас — да и не только нас — буквально обдало волной ярости. Это разглядывал афишу видеозала («Греческая смоковница», «Девять с половиной недель» и, разумеется, «Эммануэль»), раскачиваясь от распирающих его чувств, миниатюрный ладно скроенный мужичок в черном костюме-тройке, с орденом и депутатским значком на груди.

— Глянь-ка, — сказал я подруге, — Василий Белов пожаловал!..

Это и впрямь был он — знаменитый писатель, депутат Верховного совета и, как тогда считалось, мракобес. Ну, а мы мракобесов как-то недолюбливали. И прошли на пляж. Писком моды тогда были совершенно невинные с виду сплошные купальники, становившиеся абсолютно прозрачными после того, как окунешься в воду. И только дочь знаменитого писателя-демократа и «апрелевца» знаменитая в Коктебеле Феничка бесстрашно загорала топлесс, развесив косые сисечки по обе стороны редкой по тем временам раскладной пляжной сумки-подстилки.

Чуть погодя появился на пляже и автор пророческого романа «Все впереди». Переодеться он догадался (вместо костюма-тройки были теперь на нем маечка и, страшно сказать, шорты), а захватить с собой пропуск на пляж или какой-нибудь другой документ — нет. И седовласый смотритель преградил Василию Ивановичу дорогу. — Я писатель. Я тут отдыхаю. Я депутат Верховного совета, — начал было тот. — Какой ты писатель! Ты ханурик! — припечатал его смотритель, а уж он-то на писателей насмотрелся.

Впервые попав на этот пляж 40-летним и оглядевшись по сторонам, я ощутил себя молодым мужчиной несколько выше среднего роста. Среднего здешнего, естественно, — со своими 162 см. Но особенно страшны были тут не мужчины, а женщины. Писжены и, за редчайшими исключениями, писдочери. Писательство слыло модным занятием — особенно в Коктбеле — и через невысокую преграду, в поисках престижного знакомства, а то и замужества, на огороженный пляж лезли длинноногие юные красотки, — с ними-то и боролся, их-то и отлавливал и немедленно изгонял седовласый смотритель — и делал он это по требованию разлегшихся здесь с фруктами и вязаньем (пока мужья писали пулю или играли в гигантские шахматы) каракатиц.

Сильвия Кристель как раз была замужем за писателем. Ну, не совсем замужем, но родила ему сына. Да и был он не только писателем (прозаиком, драматургом и поэтом), но и театральным режиссером. Когда в католической Бельгии запретили один из его спектаклей — с демонстрацией живого секса на сцене, — он, поскольку королева и ее сатрапы покусились на самое святое, смертельно обиделся и демонстративно эмигрировал в соседние Нидерланды. В советской печати его, Хюго Клауса, клеймили как голландского порнографа и мужа «Эммануэль» и печатали как знаменитого бельгийского прозаика и поэта, причем стихи его переводил — две огромные монографические подборки, по сути дела, два сборника — ваш покорный слуга.

«Интересно, почему советские писатели женятся на таких страшилищах?», — подумал я, впервые попав на писательский пляж. И тут же до меня дошло, что логика тут прямо противоположная: те, кто женятся на страшилищах, становятся советскими писателями заметно раньше других. Я-то вот вступал в Союз писателей 15 лет и сменил за эти годы трех жен, а ведь были и у меня перспективные варианты…

Коктебельские старожилы — писатели лет шестидесяти с хвостиком и старше (примерно как я сейчас) ностальгически рассказывали мне о том, как в начале 1970-х устраивал для них на этом пляже показательные соития с молодой женой один непечатный автор, — тот самый живой классик, что написал сейчас замечательный некролог Сильвии Кристель и в некрологе этом ту самую молодую жену с Эммануэль как раз и сравнил, так что всё срастается. И брал он с них за «погляд» всего по два рубля с носа… Ну, или с того, что иносказательно назвал носом другой малоросский классик.

Сильвия Кристель обладала тем дивным качеством, которое нынче определяется отвратительным словом «ябвдульность». Вдуть ей хотело все человечество в нескольких поколениях: все мужчины и три четверти женщин. И многим — но все же пренебрежимо малым на фоне жаждущих — это удавалось: актриса понимала природу своего обаяния и отвечала на ее вызов. Делиться надо! — в том числе и с миллиардами дрочеров, — а ведь дрочили на нее именно миллиарды. Но мы-то, люди старшего поколения, проведшие детство, отрочество и юность (а также молодость и зрелость) за железным занавесом, обходились несколько по-другому. Эмманюэль у нас не было, но предчувствие Эмманюэль было разлито в воздухе. И движение «по направлению к Эмманюэль» (прости, Пруст) — движение поступательно-вращательное — шло долгими десятилетиями.

Началось в середине 1960-х: жили мы не во Франции, и студенческие волнения происходили у нас исключительно из-за миниюбок. По сути дела, это была подлинная сексуальная революция — сменилась парадигма привлекательности, парадигма соблазна — и не будь наши ведущие сексологи гомосексуалистами, они, разумеется, подметили бы это задолго до меня. Ну, или подметили бы одновременно со мной — но написали бы куда раньше.

На смену прежнему арсеналу красоты: лицо (прежде всего, большие, желательно голубые, глаза), грудь, толстая коса и столь же толстая попка, подчеркнутая тонкой — или хотя бы сравнительно тонкой — талией пришли ноги (от ушей или нет, но непременно оголенные), маленькие, практически никакие грудки под свитером на голое тело или в бесстыдно, по-мальчишески, расстегнутой блузке и все те же глаза — только уже не столько сами глаза — и не голубые, а лучше зеленые, — сколько блудливый, как у козы, взгляд (можно, из-под очков). Как и Сильвия Кристель, предметы наших изменившихся вожделений претендовали на определенную интеллектуальность и водились, главным образом, на полугуманитарных факультетах — географическом, биологическом, экономическом, философском. И философию они исповедовали «эмманюэлевскую»: сначала «дать», а потом посмотреть, что получится.

В 1984 году знакомый по академическому Комарову (зять самого Шостаковича) сказал мне: «Вот, я привез на кассете „Последнее танго в Париже“, но это такая гадость, что я ее, пожалуй, сотру». — Ты, блин, не строй из себя министра культуры, — возразил я ему. — Сначала людям покажи, а потом уж, если хочешь, стирай! — Но все же порекомендовал нашим дамам не брать с собой дочерей на единственный перед уничтожением фильма просмотр.

А другой мой знакомый (впоследствии заведовавший в демократическом Ленсовете культурой) профессионально переписывал на нескольких воронежского производства видеомагнитофонах жесткое порно — и с этого жил. Но вот однажды пришли к нему постоянные покупатели из солнечной Грузии, а у него для них как назло ничего не нашлось. Не желая терять лицо, он отдал им из личного пользования «Казанову» Феллини. Через неделю грузины вернулись очень довольные — и попросили еще чего-нибудь в том же роде.

В 1974 году, когда вышла первая «Эмманюэль», у меня родилась дочь Аглая. Ее мать и моя вторая жена, ровесница Сильвии Кристель, студентка Института, ныне Университета культуры («У вас вместо диплома — декрет», — шутил я), была очень красива, но совершенно в другом вкусе. А вот моя тогдашняя возлюбленная, наоборот, была по многим параметрам воплощенная Эмманюэль — пусть и не с лица. Но ведь с лица не воду пить — это мы, начиная с сексуальной революции 1960-х, знали твердо. «Из-за длинной и белой ноги с Топоровым мы стали враги. Покороче будь эта нога, я бы в Вите не нажил врага», — написал мне тогда равноудачливый соперник. Сам же я с увлечением переводил стихи Хюго Клауса — и получалась у меня когда лютая антисоветчина, когда просто похабщина.

А вот «Эмманюэль» я так и не удосужился посмотреть. Да и «Эмманюэль-2» тоже. Видел целиком какой-то поздний сиквел с 40-летней Сильвией в эпизодической роли. Но 40-летние женщины — это отдельная песня — и не сказать чтобы сладостно лебединая.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
10 лет Свободной Прессе
Андрей Гудков
Андрей Гудков

Среди общественно-политических изданий в русском сегменте интернета сайт «Свободной прессы» — один из лучших. Он очень удобно организован, разнообразен, часто обновляется. В статьях наблюдается оперативная и объективная критика действительности. Все это заставляет проявлять к изданию внимание, и подталкивает к сотрудничеству.

Хотелось бы, чтобы на площадке «Свободной прессы» были представлены самые разные мнения. Даже те, которые противоречат идеологической линии сайта. Я бы приветствовал еще и появление обзоров интересных научных материалов. Как сказал в 1957 году китайский лидер Мао Цзэдун, «пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ».

Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня