Общество

Мариийка

Моя бабушка в ЖЭК отправляла поэмы

  
242

«Марийка» — так звал мою бабулю ее отец. Она его обожала. Кем он был? Она не помнила, увы. Ни одной фотографии не осталось. «Ходил с тросточкой, да в котелке. Красивый очень. Осанистый», — с какой-то трогательной детской важностью вспоминала бабушка Мария.

Рано умер отец. В самом преддверье 1932 года…

Село Першотравенск. Днепропетровская область. Голодомор. Отнимают всё. Даже чугунок с горячей кашей снимают с печи и бросают оземь. Разувают и раздевают. Телеги с зерном везут в Москву…

…Однажды мы с мамой случайно наткнемся на один странный документ. Дед моей крестной (вот же парадокс) участвовал в этой продразверстке. Бумага за подписью высшего руководства Кремля. Бабушка часто вспоминала (а перед смертью почти каждый день) о том, как они собирали своей маме — Ефросинье — траву. Лебеду. Крапиву. Клевер. Колючий и холодный ком подкатывался к горлу — и я молила: «Бабушка, опять? Милая, успокойся. Уже всё позади». Иногда даже с легким раздражением просила замолчать. Стыдно до сих пор. Но как такое позабыть. Были случаи — крали детей… и…

Ефросинья умерла. Следом за ней бабушкины сестрички — Зиночка с Наденькой. Прямо в школе. Отвечая у доски урок.

Ее родного дядю — священника - сослали в Сибирь. Воспоминания Марийки о Пасхе не выцвели. Она помнила, как приходил дядюшка — христосовались. На рушниках выложены яйца — и крашенки, и расписные воском писанки. Пестрое ликование. А дядя Пилип подбрасывал ее под самый потолок…

Не пустила в свой большой дом жена дядюшкина сиротинушку Марийку. Прогнала.

Так моя бабушка оказалась в детдоме. Ей было семь лет.

— Сижу на дереве. Рву вишню. Детей зовут домой. А меня никто не зовет, — эту фразу она повторяла часто и каждый раз так, словно это вчера было.

— Милая, все позади, — тешим.

Да как позабудешь.

Всю свою жизнь Мария кому-то что-то отдавала. Причем последнее. То перину, то патефон. Да и нередко обкрадывали ее. То цыгане привокзальные, то квартиранты, проживающие даром. Кто книги, кто ложки. Верить людям стала меньше. Но отнюдь не ожесточилось сердце Марии.

Бабушкины руки. Всегда были теплые и мягкие. Как хлеб из печи, отнятый в детстве. «Золотая книга» — целебник с кучей самодельных закладок и потрепанный молитвослов — самые главные книги ее последних дней. А еще она переписывала молитвы на клочки тетрадных листов и на булавку цепляла мне под одежду…

Ее молитва была сильной. Горячей. Как ее сердце. Как ее жилистые, но добрые руки. Бывало, я поздно возвращалась с университета — вижу в окне уже на страже бабушкина тень. Захожу в квартиру — она мне с порога: «Вот только помолилась — и ты пришла». «Ну в самом деле, бабуля, ты меня как из армии ждешь.».

Бабушка любила писать. Письма. Объяснительные. Заявления. И это были не просто послания, скажем в ЖЭК, это были поэмы. Прошение о том, чтобы обратили внимание на потолок, который осыпается и предоставляет риск для жильцов, — превращалось в публицистику. А тост за столом — в пламенную речь. Желала искренне, долго. Потом делала глоток — самого невинного -винного, но ей всегда было горько и противно — кривилась, словно ей подсунули водку, и ставила фужер обратно, едва пригубленный…

Утро того понедельника я уже едва забуду. Моему чаду шел второй год. С нетерпением стучит по столу ложкой. Требует каши. Готовлю нам с бабулей омлет. Бабушка проснулась и что-то бормочет про дурной сон. «Снилась кипящая вода. Много воды…». И тут же, через несколько минут, я перестаю понимать ее речь. Она падает. Я разрываюсь между требовательным криком сына и бабушкой… Не успеваю подхватить… Поднимаю. Кладу на диван. «Скорая» приехала довольно быстро. Бабушка плачет. Сопротивляется.

— Не вошкайтесь вы со мной. Это конец, — вроде различаю ее страшные слова…

Врачи утешают и отвлекают.

— Бабуля, сколько вам лет?

Отвечаю за нее:

— 82!

—  Не может быть! Какая сохранность!

И правда. Столько пережить, а волос — вороное крыло. Ни разу не крашенный. Красивое, гладкое лицо. Удивительная телесная сохранность. Признаки целомудрия.

Инсульт. В больницу ее не забрали.

— Молодых некуда класть. В таком возрасте, увы, никуда не возьмут. Реанимируйте дома.

Собираем консилиум врачей. Список лекарств чудовищен. «Подушку положить под голову, плечи и лопатки, так чтобы голова составляла угол примерно 30° к кровати», — вычитываем в интернете. Делаем самодельную капельницу.

Стояли последние августовские дни. Штормовое предупреждение. Только что была лазурь. Теперь небо затянуто в траурный саван. Шепеляво засвистел ветер в окнах. Схлестнулись ветви деревьев, да спутались. Гроза как никогда апокалипсична.

Первая ночь. Бабушка еще в сознании. Сжимает мою руку.

— Мама, а помнишь, как меня хотели снимать в фильме «Весна на Заречной улице». Мне было лет пять… И к нам привязался помощник режиссера. А ты как всегда махнула на него недоверчиво рукой, мол, идите, своей дорогой товарищ! Тебе везде мерещились аферисты…

Это мама моя говорит. Вернулась после уроков французского, накаченная успокоительными. Вспоминает о своем детстве.

— Моя ты хорошая. Потерпи, — соседка приходит делать уколы. Гладит бабушку по головушке.

Вены склерозированные. Лопаются. Сбегают. Несколько попыток. Я рядом. Терпимая с детства к подобным зрелищам, видимо, в отца — врача.

«Реанимируйте дома».

Хочу верить в лучшее. В ночи читаю статьи об инсульте. Вот каталог с кроватями для тех, кто… И где-то глубоко глухое — «бабушка умрет». Тихий плач по ночам мамы. Моление. И мирное причмокивание Данилы. Он еще на грудном кормлении.

«Реанимируйте дома».

Бабушка перестала реагировать на боль. Уже ни звука. Ни шевеления. Снова залезаю в интернет. Нахожу таблицы, шкалы, графы… Беспощадны их смыслы. Черные цифры и буквы в белых просторных табличных ячейках вырисовывают лишь одно слово: смерть.

«Реанимируйте дома».

Электронный тонометр показывает все время «error». Беру старый, механический. Стрелка бешено пробегает все цифры мимо. Но пульс еще есть. Руки… Чуть теплые. Хожу — туда-обратно. Из комнаты в комнату. Кладу в холодильник хлеб. Даниле зачем-то меняю сухой подгузник. И снова пытаюсь укротить стрелку. И тут бабушка приходит на мгновение в себя. Поворачивает голову. Смотрит на меня. Сжимает мою руку и вздыхает. В последний раз…

Ее ситцевый халат в синих незабудках так и висит на лоджии. Белый морщинистый ридикюль, с которым бабушка щеголяла в молодости — в нем теперь сложены ее мудрые наставления, важные пометки, новости дня, нацарапанные на клочках бумаги да старых квартирных квитанциях…

Отпевали мою бабулю там же, где крестили Данилу — в храме святой мироносицы Марии Магдалины — вместе с местной, богомольной бабой Аней, умерший так же тихо и достойно на 92-м году жизни.

А могилы моей бабушки и матери моей крестной, чей дед оказался невольно вовлеченным в тот продовольственный разбой, оказались рядом.

Примирились.

Фото: Михаил Мокрушин/РИА Новости

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Анатолий Баранов

Главный редактор ФОРУМ. мск

Александр Шершуков

Секретарь Федерации независимых профсоюзов России

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня