Общество

Тоталитарность гуманизма

Михаил Делягин: в защиту Дмитрия Анатольевича

  
88

И может, буду тем любезен я народу,

Что прожил жизнь борясь, — не попросту скорбя,

Что в мой жестокий век восславил несвободу

От праведной борьбы, свобода, за тебя.

(Е.Евтушенко)

…И прелести кнута.

(А.С.Пушкин)

Некоторые персонажи просто в силу своего сложившегося имиджа (справедливого или нет — другое дело) невольно подвергают осмеянию практически любой тезис, вложенный им в рот.

Например, если нынешняя Госдума вздумает утвердить законом таблицу умножения, у значительной части страдающих от ее творчества граждан возникнет сильное сомнение в том, что, например, семью восемь действительно равно пятидесяти шести.

Среди других безусловных истин премьер Медведев в свое время высказал бессмертное «Свобода лучше, чем несвобода».

Казалось бы, «дважды два…» — и дальше по тексту.

И над Медведевым тогда жестоко и всласть наиздевались за бессодержательную банальщину. И совершенно напрасно. Просто потому, что свобода далеко не всегда лучше несвободы в их традиционном, либеральном понимании, несмотря на то, что вся история человечества представляет собой неутолимое стремление именно к свободе.

Свобода в ее либеральном понимании как инструмент расчеловечивания

Классический пример — сравнение советской и американской школ. Первая была и до сих пор еще воспринимается как символ проклятого тоталитаризма, жестоко насилующего хрупкие детские души, вторая озабочена преимущественно тем, чтобы ребенок (до 18 лет включительно) любой ценой (включая полное отсутствие знаний и навыков) получал от посещения школы исключительно позитивные эмоции. Результат нагляден: американская школа часто не обеспечивает своим выпускникам даже умения читать, не говоря о способности грамотно выражать свои мысли (в случае их наличия) на родном английском языке, наша стремительно нагоняет ее в этом.

Не менее убедительно и рассмотрение сферы морали. Освобождение индивида от моральных оков и ограничений не просто вызывает отвращение, но и оказывается разрушительным для физиологии человека: он оказывается просто биологически не приспособлен к определенным степеням свободы (как, впрочем, и к свободе от воздуха, пищи и других жизненно необходимых веществ)!

Одна из ключевых проблем человечества по завершении «холодной войны» тоже связана со свободой. Оказалось, что создание новых технологических принципов — это занятие сугубо не рыночное. Поставьте себя на место инвестора: приходит к Вам ученый — и Вы не понимаете ничего, что он Вам говорит. Вы понимаете лишь, что результата может и не быть, — а если он будет, то неизвестно когда. А главное, неизвестно какой.

Финансировать на этих условиях можно лишь под дулом пистолета, — именно поэтому двигателем технологического прогресса от Архимеда до Горбачева была угроза войны. Новые технологические принципы открывались в основном для военных, — а потом просачивались, иногда с опозданием на поколение (или не просачивались вовсе), в мирную жизнь.

Исчезла военная угроза — умерли страх и принуждение к выживанию — наступила свобода, а с ней и торможение технологического прогресса и, соответственно, уничтожение обслуживающих его науки и образования. Они являются не случайными искажениями, но вполне естественными следствиями современной демократии (которую Аристотель, правда, со свойственным древним грекам в отношении современных американцев снобизмом считал охлократией): нормальный человек в нормальных условиях никогда не пожертвует сегодняшним потреблением ради завтрашнего. Поэтому, определяя политику государства в условиях демократии, он просто не даст денег на исследования.

И вот получается, что дилемма «свободы» и «несвободы» отнюдь не столь однозначна, как кажется российскому символу твиттера.

А чтобы не показалось, будто «проблемы свободы» являются исключительно наследием проклятого постмодернизма, перевернувшего мир с ног на голову, обратимся к истории.

Как туземцев назначили людьми

Классическим примером большего гуманизма централизованной структуры по сравнению со структурой вполне демократической является сравнительное отношение католиков и протестантов к коренным народам Америки в ходе ее колонизации. Католики в массовом порядке не просто охотно жили с местными женщинами, но даже вступали с ними в браки, результатом чего стало появление новых расовых типов — метисов и мулатов, не говоря о новых народах (например, креолах). У протестантов подобное было единичными случаями, а обычным отношением к коренным народам было их массовое же истребление.

Задумывались ли Вы, уважаемый читатель, о причине этого?

А причина была довольно простой, хотя и крайне неприятной для традиционного либерального сознания.

Католическая церковь, осознав проблему массового столкновения с нехристианами, стоявшими на значительно более низком уровне технологического развития, выработала доктрину «человека, ходящего во тьме». В XIX веке она была гениально высмеяна Марком Твеном, но чуть раньше, в эпоху захвата колоний именно эта доктрина вынудила католиков в целом относиться к индейцам (да и жителям Юго-Восточной Азии и Полинезии) как к людям. Да, неполноценным, a priori неспособным к самоуправлению, нуждающимся в просвещении и оцивилизовывании (под которыми подразумевалось, разумеется, в первую очередь помещение их в лоно католической церкви), — но как к людям, а не как к вещам или как животным.

Так сказал глава римской католической церкви, у которого уже в то время с непогрешимостью все было в порядке.

В данном случае это решение было принято за всех католиков мира одним человеком (в лучшем случае с участием его ближайшего окружения). В рамках столь строго иерархичной и, безусловно, тоталитарной системы, как католическая церковь (понятно, что сопоставление ее, например, с нынешней РПЦ, несмотря на очевидную нетривиальность темы, не является темой настоящей работы) его приходилось исполнять безоговорочно. И, поскольку решение это принималось узким кругом лиц, не вовлеченных непосредственно в регулируемый ими процесс, — оно имело шанс быть в том числе и гуманистичным.

Совершенно иной механизм принятия решений действовал у протестантов.

Свободный и демократический геноцид

Решение об отношении к туземцам в каждом отдельно взятом случае принимал пастор соответствующей общины, исходя из ее узких и сиюминутных интересов. Эта община, как правило, на первом этапе колонизации представляла собой островок, окруженный враждебным туземным морем и отчаянно борющийся с ним за свое выживание. Это была борьба не за жизнь, а на смерть, — и расхолаживающее отношение к туземцам как к «тоже людям» было совершенно неуместным, грозящим в лучшем случае ассимиляцией общины туземцами.

Интересы коллективного выживания (не говоря о естественных предрассудках) властно диктовали каждому отдельно взятому пастору максимально возможное отстранение, обособление от туземцев, — и они, не сговариваясь, отказали тем в наличии души. В тогдашней системе координат это означало, что туземцы не являются людьми и могут истребляться наравне с дикими животными, — а сожительство с ними является столь же противоестественным, что и, например, сожительство с обезьянами. На практике это обернулось массовым истреблением, которое в смягченных формах продолжается и сейчас (например, в индейских резервациях США в силу вынужденного множества близкородственных браков наблюдается рождение исключительно высокой доли умственно отсталых людей и калек в целом).

Безусловно, выламывается из этой схемы англиканская церковь — строго централизованная и в то же время отнюдь не способствовавшая гуманистическому отношению к туземцам. Вместе с тем нельзя не отметить, что по своему духу она была протестантской, яростно антикатолической и уже потому должна была занять в столь важном вопросе позицию, строго противоположную позиции своего главного врага.

Таким образом, безусловно, более демократическая, близкая к повседневным интересам и чаяниям людей система принятия решений обернулась массовым беспрецедентным зверством, часто принимавшим характер откровенного геноцида. (Мы достаточно часто видим это в так называемых «национальных демократиях», включая истребление пленных красноармейцев в Польше, национальную политику Гитлера, а в более гуманные времена — современные режимы апартеида в Прибалтике).

В этом ряду можно вспомнить и то, например, как в демократической безо всяких оговорок послевоенной Франции стихийным репрессиям за коллаборационизм подверглось около миллиона человек, причем около ста тысяч, по имеющимся оценкам, было убито (именно «по оценкам» — потому что значительная часть репрессий, включая расстрелы, проводилась именно «гражданским обществом», и централизованного учета их не велось). Если сравнить эти репрессии с безусловно тоталитарным сталинским Советским Союзом, в котором к тому же ожесточение войны было несравнимо выше, чем во Франции (а масштабы коллаборационизма были в лучшем случае сопоставимы), — приходится повторить парадоксальный вывод: в определенных и при этом достаточно частых ситуациях демократия оказывается более жестокой и разрушительной, чем авторитаризм.

В чем же дело?

Проклятая «осознанная необходимость»

Скорее всего, в природе человека: стремясь к свободе как таковой, мы не можем освободиться от слишком многого — от своего тела до своего социума.

Понимая свободу по-либеральному — как «свободу от» — и освобождаясь сначала от действительно стесняющих нас пут, мы очень легко переходим к попыткам освобождения не от внешнего, постороннего, а от внутреннего, присущего нам и делающего нас людьми. «Свобода от» — это путь к расчеловечиванию: недаром далеко зашедший по этой дороге немецкий практик обещал именно «освободить» своих солдат от «химеры, именуемой совестью».

Еще Окуджава, глядя, скорее всего, в зеркало, горько посмеивался над братьями-поляками, — а в из лице и над всем традиционным западным, либеральным пониманием свободы:

…Не спать всю ночь — свобода?

Свобода — выбрать поезд и презирать коней?

Нас обделила с детства иронией природа…

Та «высшая свобода», за которой действительно не жалко идти всю жизнь, просто мечтая хотя бы о приближении к ней, — это совсем иное: это свобода не «от», а «для».

Свобода во имя той цели, которая заслоняет собой все. И демократия по западному образцу — не символ веры, не замена обветшалому христианству, а лишь один из многих возможных инструментов достижения этой цели.

Нашим дедам повезло: у них такая цель была, они строили нашу жизнь в борьбе со смертью.

Они победили — и нам повезло чуть меньше.

Потому что в том кризисе, в который мы (как, впрочем, и весь мир) рухнем через несколько лет, мы тоже станем свободными: задача коллективного выживания, задача сохранения своего народа и своей страны, — а значит, задача развития и прогресса, которые по своей природе бывают лишь коллективными, — подчинит себе все.

Как писали классики — «осознанная необходимость», а мой друг из армии — «как пуля в полете, свободен».

Я только недавно понял, что именно все они имели в виду.

Но это совсем не та свобода, о которой говорят либералы и которую они вбили нам в головы: это свобода призвания и служения, а отнюдь не любезная им свобода бегства.

Отступать нам опять некуда: Земля круглая.

И мы обретем свободу, обретем ее в борьбе, — просто не надо смущаться, когда либеральные клоуны с пеной у рта бросятся обличать ее как рабство у тоталитаризма.

Такой уж у них язык, такая уж у них «димакратия».

Автор — директор Института проблем глобализации, д.э.н.

Фото: ИТАР-ТАСС/ Дмитрий Астахов

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Максим Шевченко

Журналист, член Совета "Левого фронта"

Вадим Кумин

Политический деятель, кандидат экономических наук

Михаил Делягин

Директор Института проблем глобализации, экономист

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня