18+
четверг, 21 сентября
Общество

Антикитайская грамота

Шамора, Пидан и Суйфун как зеркало приморской картографической революции

  
1070

В спокойном 1972 году, когда стране было уже не до революций и ещё не до перестроек, в Приморье переименовали сразу несколько сотен географических наименований. Поводом стал конфликт с Китаем на острове Даманском в марте 1969 года.

За полвека до боёв на пограничной реке Уссури Арсеньев писал: «В Уссурийском крае реки, горы и мысы на берегу моря имеют различные названия… Туземцы называют их по-своему, китайцы — по-своему (Арсеньев, как видим, отказывает китайцам в звании „туземцев“ — В. А.), а русские, в свою очередь, окрестили их своими именами… Следует там, где живут китайцы, придерживаться названий китайских, там, где обитают тазы, не следует руководствоваться названиями, данными русскими. Последние имеют место только на картах и местным жителям совершенно не известны».

Есть радикальная версия о том, что на самом деле все приморские названия имеют древнеславянский генезис, а Арсеньев был то ли японским, то ли американским шпионом, но мы её рассматривать не будем.

До истории с Даманским всё оставалось в основном по-арсеньевски. На карте со старыми нерусскими названиями — китайского, тунгусо-маньчжурского («туземного»), реже корейского происхождения — мирно соседствовали русские. Иные из них были оригинальными, как Владивосток (в данном случае полуоригинальными — город нарекли по модели Владикавказа), другие отсылали к малым родинам переселенцев. Приморье — «Зелёный Клин» — активно заселяли украинцы, что объясняет обилие таких топонимов, как Чугуевка, Киевка, Полтавка. С появлением новых населённых пунктов или апгрейдом старых добавлялись уже советские названия — так из Семёновки «вылупился» машиностроительный город Арсеньев. Что-то, конечно, менялось — Никольск-Уссурийский становился то Ворошиловом, то Уссурийском — но изредка и точечно.

Даманский всё изменил. После боёв на Уссури было решено одним махом избавиться от всех вызывающе нерусских названий и тем самым предотвратить возможные притязания. Приморье замаскировывалось под «исконно русскую» землю — символический акт, своего рода крещение с присвоением нового имени. Методика известная: Кенигсберг-Калининград и Тоёхара-Южно-Сахалинск тоже получали новые советские паспорта после Великой Отечественной. Разница в том, что в Приморье (в меньшей степени процесс затронул соседние Хабаровский край и Амурскую область) переименовывали места, уже больше ста лет принадлежавшие России-СССР.

Смена почти пятисот названий не могла пройти моментально. Ключевым узлом «картографической войны» стали несколько последних дней 1972 года: 26 декабря вышел указ президиума Верховного совета РСФСР, 29-го — постановление Совета министров РСФСР № 753.

С новыми названиями Приморье живёт 40 лет. Иные из прежних топонимов давно и прочно забылись, другие актуальны до сих пор — вопреки всем документам.

Великорусский топографический шовинизм

Новые поколения приморцев могут не помнить, что до 1972 года город Дальнегорск назывался Тетюхе (предположительно — «долина диких кабанов» по-китайски, варианты — «жемчужная река» или «река ссыльных»). Что Дальнереченск был Иманом (от орочского или удэгейского «снег»), а Партизанск — Сучаном (не то от китайского «цветущий» или «чистая речка», не то от удэгейского «трава и крепость»; по версии Арсеньева — «площадь, засеваемая растением су-цзы»). Что говорить о посёлках, сопках и речушках.

Мы не знаем «крёстных отцов», придумывавших новые названия. К сожалению, многие из последних вышли безликими, дежурными, авторов часто подводил вкус. Река Раздольная вместо Суйфуна, Илистая вместо Лефу, Рудная вместо Тетюхе — звучит гладко, но как-то слишком по-среднерусски; такие речки могли бы быть (и наверняка есть) где-нибудь в центральной России. Не случайно многие приморские рыбаки по-прежнему говорят: «был на Суйфуне» или «на Лефу» («на Лефе»). Я родился спустя восемь лет после великого переименования, но и мне как местному жителю куда проще сказать «Суйфун» («шило» на языке каких-то древних приморцев), чем Раздольная.

К новым названиям населённых пунктов привыкли быстрее, потому что их приходилось указывать в адресах и анкетах.

Признаем, что некоторые старые топонимы — как Ян-Муть-Хоуза (от «янмудагоуцзы» — «большая тополевая падь»), ныне Тополёвое — было непросто выговорить. Или падь Мудуёха (Фёдоровка), речка Мудацен (Алмазинка) — звучит сомнительно; хотя вот в Уссурийске есть улица Муданцзянская, и ничего.

Язык обтачивает угловатые слова, как море камни. Чан-да-ла-цзы (теперь хребет Лозовый), обрусев, превратился в «Чандолаз», в котором слышится «скалолаз», и слово это живёт до сих пор. Речка Лянчихе в пригороде Владивостока превратилась, естественно, в «Лянчиху», и попробуйте сказать, что это не русское слово; новое название «Богатая» куда тусклее. «Верхние Адими» (Пойма), «Верхняя Шетуха» (Хвищанка) — старые названия успешно переваривались и шлифовались, чего стоит простецкое «-уха» (изначально было «Шитоухэ» — «каменистая река») и «верхняя». Но и в таком виде их сочли неполиткорректными.

Крамольной оказалась Корейская Каменка, ставшая Старой Каменкой. Два Корейских мыса стали Новгородским и Рязанским (по-моему, это слишком). Исчез залив Америка, став заливом Находка, хотя назван он был не в угоду геополитическому противнику, а в память о славном русском пароходокорвете «Америка». Пропал пролив Японец — память об одноимённом транспорте. Не стало бухты Маньчжур (Манджур), названной в честь корабля, высадившего в бухте Золотой Рог основателей Владивостока.

Целились в китайцев, попали даже не в американцев или японцев — в себя.

Удивительно, как тогдашние онищенки от топонимики не переименовали вальс «На сопках Маньчжурии».

Гора Китайская стала Ольховой — ни одного упоминания о тех-кого-нельзя-называть. Манзовка («манзами» в Приморье называли местных китайцев и маньчжур) превратилась в Сибирцево; мой отец, когда-то живший в тех местах, до сих пор оперирует «Манзовкой». Посёлок Хунхуз переименовали в Буйневич — может показаться, что в порядке перевода, ибо буйства хунхузам, «краснобородым» лесным разбойникам, было не занимать. Но нет: имеется в виду старший лейтенант Николай Буйневич, погибший на Даманском.

Бухту Терней, названную в честь французского адмирала де Тернея самим Лаперузом, прошедшим приморскими берегами в 1787-м, нарекли Серебрянкой. Зато остался райцентр Терней.

Часть старых названий почему-то уцелели — великолепный Сихотэ-Алинь, озёра Ханка и Хасан, реки Арму, Бикин, Самарга и та же Уссури (а вот Иман, впадающий в Уссури, сделали Большой Уссуркой — ни два ни полтора). Поэтому карта Приморья всё-таки не безлика. Хасанский и Ханкайский районы по звучанию и запрятанному в звуки смыслу так же отличаются от Яковлевского или Михайловского, как Аризона и Вайоминг от Нью-Йорка или Мэна. Старые имена — поэтичные, осмысленные, допускающие двойное и тройное толкование (учёные до сих пор спорят об их происхождении), — это наши топонимические реликты. Столь же драгоценная экзотика, как уссурийские тигры, единственные из всех собратьев научившиеся жить в глубоком снегу на морозе.

При выборе новых топонимов чёткой системы не просматривается.

Одними названиями отмечены видные приморцы. Посёлок Лаулю превратился в Дерсу — нечастый случай, когда увековечивается память о литературном персонаже, ведь настоящее имя арсеньевского проводника было Дерчу Оджал. Село Майхе (от «муравьиная река») превратилось в Штыково — в честь Терентия Штыкова, руководившего Приморьем в конце 50-х. Зато в фадеевском «Разгроме» навсегда остались «майхинские спиртоносы», а на обочинах местных дорог по утрам продаются свеженакопанные для рыбалки черви, один из видов которых зовётся «майхинским».

Другие имена должны были отразить особенности местности, как река Илистая, либо исторические события — как село Метеоритное (Бейцухе), у которого в 1947 году рухнул Сихотэ-Алинский метеорит. Посёлок Изюбриный (бывший Сетюхе), Медвежий Кут (экс-Синанча), речка Тигровая (Сица) — тут всё понятно.

Многие топонимы, однако, взяты с потолка и не говорят решительно ни о чём. Тот же Дальнереченск — так мог называться любой город, отстоящий от Москвы хотя бы на тысячу километров. Или Дальнегорск, похожий на невыразительный псевдоним вроде «Евгений Петров». Имянаречение Партизанска хотя бы привязано к локальной истории — здесь в своё время партизанили Лазо и Фадеев. А все эти Речное, Скалистое, Фабричный, Грибное, Грушевое, Камышовое, Таёжная, Кривая — зачем? Была сопка Бейшахе — стала Безымянной.

То ли дело — ушедшие в небытие колоритные, похожие на хлебниковские неологизмы Ли-Фудзин, Сандагоу, Табахеза, Эльдуга, Монгугай, Лючихеза (означает всего лишь «шестой приток», зато как звучит!), тайфунный Тафуин, топазовая Топауза… Молодой Фадеев писал о «тревожном улахинском ветре», несущем «дымные запахи крови», но Улахе больше нет. Менять такие названия — что отбеливать Майкла Джексона: теоретически можно, практически выйдет плохо.

С карт убрали не только китаизмы, но и слова из тунгусо-маньчжурских языков — память о настоящих приморских аборигенах, не китайцах и не русских. Тех, потомки которых сегодня зовутся «коренными малочисленными»; тех, кто никогда не представлял угрозы для России. Может быть, с политической точки зрения уместнее было оставить тунгусские топонимы, убрав китайские? Но это было слишком сложно. Узел разрубили, разом сметя всё.

Под наскоро нанесённым топонимическим гримом здесь и там просматривается, подобно неудачно сведённым татуировкам, волнующая, сказочная история. Загородная станция Сиреневка, где находится дача моих родителей, помнит себя Пачихезой, обрусевшей из китайского «Бачахэцзы» — «восьмой приток». Речка Пионерская в пригороде Владивостока самовольно переименовалась обратно в Седанку. В самом Владивостоке — по недосмотру? — остались улицы Иманская и Тетюхинская.

Халулаевцы не сдаются

Даже теоретические рассуждения о передаче Приморья Китаю для меня неприемлемы. Если новые топонимы, как магические заклинания, гарантируют наш суверенитет, этим они оправданы навсегда.

Но Приморье — территория особенная, и старые названия тоже имеют право на жизнь, если не в официальных бумагах, то в обиходе. Они сильнее соответствуют характеру этой земли — возможно, именно потому, что звучат для нас чуждо. Своеобразие даже глубоко русифицированного и советизированного Приморья (ведь и здесь уже умерли несколько поколений наших близких) лучше всего отражается в неуклюжих, непонятных, даже пугающих названиях.

Бюрократия, к счастью, не всесильна. Одни новые названия приживаются, но другие отторгаются самой территорией или самим языком, словно ткани после неудачной трансплантации. Слова бывают сильнее людей, их создающих. И вот выжили, вразрез со всеми указами, Сидими (или Сидеми, значение утрачено) — де-юре посёлок Безверхово. Тавайза (от китайского «Давэйцзы» — «большая гора»), проходящая по бумагам как бухта Муравьиная. Пидан («большой камень»), наречённый «горой Ливадийской». Как «горы» и «холмы» в Приморье всегда будут проигрывать сопкам, так Пидан останется Пиданом. На Пидане живут летающие люди — местные йети; ясно, что на горе Ливадийской они жить не могут.

Иные словечки оживают в названиях фирмочек, охотхозяйств, марках местных минеральных вод.

Флотских спецназовцев, тренирующихся на острове Русском в бухточке Островной, называют «халулаевцами» — по старому названию бухты. В переносном смысле халулаевец — что-то вроде Рэмбо.

Пляж в пригороде Владивостока — знаменитая Шамора («мелкий песок»), в которой так и слышится шипение моря, — никогда не станет бухтой Лазурной. Лазурной Шамору именуют только в протоколах об очередных мордобоях. Никто не ездит купаться в Лазурную — только на Шамору (добрый совет для приезжих: ударение ставится на первый слог), а после выхода одноимённого альбома «Мумий Тролля» — тем более.

Если на то пошло, то и Приморский край — не идеальное название: приморских территорий в России много. Уссурийский край — выразительнее, но оставляет море за кадром. Тихоокеанский — слишком широко. Сихотэ-Алинский? Япономорский? Корейцы, кстати, упорно называют наше Японское море «Восточным морем Кореи». Или просто Владивостокский?

В «Дальнем Востоке» тоже слышится какая-то дурная относительность. Несколько владивостокских учёных — академики, доктора наук — продвигают альтернативный термин «Тихоокеанская Россия». Меня, правда, и название «Тихий океан» не устраивает. Какой он, к чёрту, тихий.

Острова чужих сокровищ

На рубеже 80-х и 90-х в Приморье спорили о том, не вернуть ли обратно ликвидированные названия. Краевая комиссия по топонимике даже признала кампанию 1972 года «политически ошибочной и безнравственной», предложив восстановить 116 наименований.

А потом всем стало всё равно.

Случись Даманский сегодня — никто и не подумает что-то переименовывать. Да что там — и орудий никто не расчехлит, если вообще осталось что расчехлять. Стоило Китаю заявить претензии на спорные амурские острова у самого Хабаровска — и в середине «нулевых» остров Тарабарова с половиной Большого Уссурийского (последний виден прямо с городской набережной) отдали китайцам.

Что уж говорить о названиях — нам давно не до них.

Китайцы же к топонимам по-прежнему относятся очень внимательно. Они выпускают атласы, в которых Приморье, названное областью «внешний Дунбэй», закрашено «китайским» цветом. Владивосток в этих атласах обозначен как Хайшеньвэй, Хабаровск — Боли. Остров Тарабарова по-китайски — Иньлундао, то есть «остров серебряного дракона», Большой Уссурийский — Хэйсяцзыдао, «остров чёрного медведя».

Чжэньбаодао — «драгоценным островом» или «островом сокровищ» — называется теперь Даманский. Он в итоге тоже отошёл Китаю.

Выучите эту китайскую грамоту — на случай очередной картографической (только ли картографической?) революции. Или, точнее, контрреволюции.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитата дня
Комментарии
Новости партнеров
Фото дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня