Общество

Как «захожанину» стать прихожанином

Денис Гуцко о силе и слабостях Церкви

  
4014

Установив свечу, отступаю от кануна. Вдох и выдох: собраться, освободиться от прилипчивых мелочей, которые притащил с собой в храм — но у неё уборка в самом разгаре. Она подлетает, ворчливо командует:

— В сторонку.

Может и поторопить — ухватит под локоть и подтолкнёт: стой так, не мешай.

Распахнёт дверцу под канунным столом, выставляя напоказ своё в идеальном порядке пребывающее хозяйство: моющие средства шеренгой, тряпки аккуратно развешены, перчатки, резиновые сапоги — наверное, для уборки снаружи в плохую погоду — веник с совком, съёмная насадка для швабры.

Из-под платка — потные пряди, она сдувает их со лба. Она из тех, у кого работа кипит. Чистюля. Когда бы ни пришёл, она хлопочет: трёт, моет, отскребает воск с подсвечников. Очищенную половину кануна накрывает фольгированным экранчиком — таким, которым закрывают стёкла припаркованных на солнце автомобилей. Слева от кануна из стены торчит шланг, гигиенический душ. Она набирает здесь воду.

Не выдержал однажды.

— Пожалуйста, не мешайте.

— Чи-иво?! — аж разогнулась в полный рост, добавила язвительно. — Указывать будешь? Всегда, что ли, так — со своим уставом в чужой монастырь?

Отошёл, даже зажмурился, чтобы отгородиться, сосредоточиться на молитве.

«…души раб твоих Ивана, Христины, Елены, Артёма, Николая, Алексея, Риммы…»

— Становись теперь, — обращается она ко мне и, заметив, что я прикрыл глаза, ехидно хмыкает — дескать, нашёлся тут благочестивец, показушник.

Ухожу, ухожу. Нет, не то что помолиться за своих мёртвых — удержаться от гнева не получается.

Со всей очевидностью — я ей не нравлюсь. И такие, как я, захожане, чужаки. Возможно, я что-то делаю не так. Это запросто. Я не большой знаток обряда. Возможно, следует креститься иначе. Чаще. Или реже. К иконе, видимо, не умею приложиться, делаю это неловко.

И почему-то самое обидное — я видел, какой она бывает со своими. Похожая на неё, в аккуратно повязанном платочке, в длинной юбке, подошла, сунула ей свёрток в кармашек фартука:

— Тебе, Тома. Святые дары.

И Тома просияла.

— Ой!

Руками всплеснула, обхватила подругу за шею:

— Спаси Господь! Анечка!

— Я же знала, что ты не успеешь на причастие, вот, взяла для тебя.

А я здесь чужой. Меня отгоняют в сторонку и прикрывают от меня подсвечники — чтоб не пачкал.

Почему хожу в ту церковь? Так ведь не первая. В других примерно то же. Всюду эти мрачные ворчливые тётки, которые шикают, одёргивают, осаживают брезгливо. Вспоминаю, как жена со слезами в голосе рассказывала: в Сергиево-Печерской Лавре, куда она поехала с сыном, попросила в церковной лавке, указывая на икону Николая-Угодника:

— Дайте, пожалуйста, вот эту икону, вторую слева.

И получила в ответ:

— «Эту икону»! Да что ты за мать такая, что даже не знаешь, как икону назвать! Имён не знаешь православных святых!

Никогда не забыть моего недавнего — первого паломничества в монастырь. Были большие проблемы. Очень сложно стало жить. Очень нужно было сбежать, заново нащупать ускользающую ниточку, схватиться за край. Ехал исповедаться, впервые по-настоящему. Не хором: «Каемся, каемся!», — как было до сих пор.

Первое, что удивило: церковные луковки на зданиях коровников. Внутри удивление росло с каждым шагом. Трудники весело матерились.

Ерунда, они же не монахи.

Приставленный к ним старшим пожилой послушник азартно рассказывал что-то о сорвавшейся сделке по продаже монастырского бычка. «Ты ж, смотри, не болтай про это. Дело такое…». Я видел старшего только однажды. Сказали: бывший майор «из органов».

Ерунда. Мало ли. Не умничай. Не затем ты здесь.

На обеды, несмотря на пост — то суп с говядиной, то плов.

Мелочи, мелочи.

Правда, иконы, стоявшие на грязном полу, возле вымазанных навозом калош, возле куч деревенского барахла — цепляли все дни. Выходя в коровник, старался не встречаться с ними взглядом, косил старательно в сторону. Месяца три назад на жилой половине коровника делали ремонт, в комнатах — здешние старожилы называли их кельями — красили стены, иконы сняли. Ну, и руки как-то не дошли, видимо, повесить иконы на место.

Ничего. Дух святой дышит, где хочет. Настраивайся, не отвлекайся.

Но когда в пятницу трудники монастырские запили, и я обнаружил на своей койке мертвецки пьяного тракториста из местных — сбежал. По дороге заглянул в церковь. Надеялся всё-таки… очень было нужно… У алтаря священник, возле него казак с лампасами, держит Писание. Казак посмотрел на меня мутным осоловелым взглядом и вдруг икнул.

Ушёл. Нет, не получится исповеди.

Ушёл. Как-нибудь сам. Есть же Евангелие. Там главное. Всё, что нужно. Не в брёвнах храм, а в рёбрах. Просто помнить — и жить.

Волшебные часы патриарха, якунинские поставки святых мощей, имидж РПЦ, спайка с властью, переквалификация пастырей в обслугу, православные активисты с азартными кулаками — всё это далеко, далеко. В другой плоскости. Всё это отдельно от сути. Так я себе повторяю не первый год. Нет-нет, не это отдаляет от Церкви. Мешает такому, как я — неприкаянному захожанину — стать, наконец, прихожанином. Всё это струпья. Никто не застрахован. Все, бывает, болеют. Болеет и церковь. Дай Бог, выздоровеет. Но как же сложно добраться, протиснуться. Добыть искомое. Как же сложно — сквозь плотные ряды привечаемой диковато-поверхностной паствы, не ищущей ничего, давно успокоившейся, успокоенной. Таким манером я уговариваю себя довольно давно, ещё с девяностого года, когда, прочитав с карандашом в руках томик лекций Александра Меня, собирался съездить к нему в Семхоз — и вдруг узнал про убийство. Слишком давно. Всё трудней уговаривать.

А потом случается другое убийство — невыносимо похожее. И вот я сижу, читаю все эти дни о прерванной жизни Священника. Жаль, как жаль — не там я искал, не туда совался. Имя Павла Адельгейма узнал только из сообщений о его гибели. И вот навёрстываю. Поглощаю и не могу насытиться.

Вот же — вот оно. Тебе ведь этого надо?

Пересматриваю видеосъёмку: важнее всего самые простые вещи, мелочи — как он говорит, как улыбается. Как ревностно, но мягко смотрит на своего тёзку, тележурналиста Павла Лобкова, когда тот читает «Отче наш» перед тем, как сесть за обеденный стол: «Всерьёз ли, сынок? Это важно»… Самое простое: вот это вот иное, особенное звукопроизнесение, которое свидетельствует о такой глубине, что перехватывает дух… И становится легче. Эгоистично, да — это облегчение. Но ничего не могу с собой поделать. Даже смертью своей — подарил кому-то облегчение. Как будто, сошедший с ума от ужаса артобстрела, готовый уползти, дезертировать, а то и через линию фронта, сдаваться — я вдруг увидел, как поднялся в полный рост командир, спокойный, уверенный, твёрдо шагнул вперёд.

Нет, у нас с ними не разные церкви. Одна и та же. Это тоже — важно. Нужно как-то уживаться. Где-то нужно ведь нам уживаться. И пока церковь рождает таких священников, у нас, сегодня нежеланных там и неуместных, сохраняется надежда.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Анатолий Баранов

Главный редактор ФОРУМ. мск

Александр Шершуков

Секретарь Федерации независимых профсоюзов России

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Выборы мэра Москвы
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня