Великая Война

Сталинский сокол, который воевал без руки

87-летний герой России Иван Леонов — единственный в мире военный летчик, пилотировавший самолет одной рукой

  
1195

Иван Леонов — единственный в мире летчик (занесен в Книгу рекордов Гиннесса), в годы Великой Отечественной войны летавший на боевом самолете без одной руки. В 1943 году, при выполнении воздушной разведки и фотосъёмки расположения войск противника недалеко от города Орёл самолёт лейтенанта Леонова был сбит, а сам пилот получил тяжелейшее ранение: вражеский снаряд раздробил ему плечевой сустав. Ивану Леонову было 20 лет. Военные медики спасли отважному лётчику жизнь, но левую руку, плечевой сустав и лопатку пришлось ампутировать… Молодой офицер сумел при личной встрече убедить командующего 1-й воздушной армией Михаила Громова в порядке исключения оставить его на летной работе. Пилотируя «небесный тихоход» По-2, Леонов стал выполнять боевые задачи в качестве лётчика 33-й эскадрильи связи 1-й Воздушной армии: он вёл разведку, доставлял приказы, летал во вражеский тыл с грузами для партизан, совершив еще 110 боевых вылетов… Первого февраля 2010 года Ивану Антоновичу исполнилось 87 лет. Живет в Туле. Накануне праздника Победы мы встретились с героем Великой войны.

«СП»: — Иван Антонович, как вы начали летать?

— Первый раз я сел за штурвал самолета, когда мне трех месяцев не хватало до 18 лет. В аэроклубе ОСОАВИАХИМа. в Брянске, я поднял в воздух По-2. Тогда модным был лозунг «Комсомолец — на самолет!» Молодежь это воспринимала по-настоящему хорошо, и охотно шла обучаться летному делу. Курс летной подготовки включал взлет, посадку, потом высший пилотаж, который позволял По-2: вираж мелкий, глубокий, переворот через крыло, мертвая петля и боевой разворот. Боевой разворот — это когда на скорости и с подъемом набираешь высоту, самый модный способ уходить от противника или догнать его в настоящем воздушном бою. Потом приходила разнарядка, и выпускников аэроклубов отправляли по летным училищам. Буквально перед войной открылось новое училище — Армавирское, и наш весь выпуск туда и направили.

Мы прибыли в училище 10 февраля 1941 года. Там готовили пилотов-истребителей. Летали мы на «ишачках» — истребителе И-16. Нам все время говорили, что враг коварен, советовали лучше осваивать специальность, быть патриотами. Мы, курсанты, глубоко в это не вникали: когда она еще будет, эта война… Зимой мы больше теорию грызли, а как наступала весна, начали летать, летать, летать. Преподавали нам боевые офицеры, прошедшие Испанию.

«СП»: — Где вас застало начало войны?

— В Армавирской летной школе, в летнем лагере. Мы стирали гимнастерки, был санитарный день. И тут дневальный орет: война, война! Я даже толком не понял, что такое, просто слово «война» было неприятным.

С этого момента мы начали летать вдвое больше, чем раньше. Нас должны были выпустить в августе, но наскоро выпустили в июле, через месяц после начала войны. Мы просились на фронт, но нас отправили в Монголию. Война на Халхин-Голе закончилась, но там хулиганили японские самолеты-разведчики. Япошки были сильные, «мицубиси» особенно наглый был разведчик. Однажды мы такого разведчика все же сбили — точнее, мой командир, старший лейтенант Иван Шестак, у которого я был ведомым (то есть, прикрывал его). Мы с Шестаком были на высоте 3 тысячи метров, а японец шел под ракурсом три четверти, и нас не видел. Мы набрали высоту, зашли с двух сторон, взяли япошку в клещи, и дали по две очереди. Он сразу загорелся. За этот бой Шестака наградили орденом Красной Звезды, а мне дали медаль «За отвагу».

В Монголии мы пробыли год. Потом наша эскадрилья перелетела в Читу, потом в Подмосковье, где буквально за месяц нас переучили на самый совершенный по тем временам самолет ЛаГГ-3. Вооружение его состояло из двух крупнокалиберных пулеметов, плюс к тому, мы могли брать на борт две бомбы. Аэродром наш был грунтовый, временный. Жили мы в Москве — каждый вечер нас возили ночевать в гостиницу.

«СП»: — Что представляла из себя Москва в то время?

— Я хорошо помню Москву 1942 года. Поражало обилие аэростатов заграждения, расставленных в шахматном порядке. Они защищали Москву от воздушных налетов — самолет противника, попав в такое заграждение, неизбежно цеплялся крылом за трос, на котором крепился аэростат. Дежурили зенитки на крышах, все окна были заклеены крест на крест. Паники в городе не было, ходили трамваи. Вообще, в 1942-м Москву бомбили мало, наши летчики уже взяли небо под контроль.

ЛаГГ-3 был хорош тем, что он, единственный из истребителей, мог подниматься на 6−7 тысяч метров. На большой высоте мы могли сбивать бомбардировщики — этим наша эскадрилья и занималась. Вот тогда я и сбил первого немца на «Юнкерсе-88».

"СП": — Как это произошло?

— Дело было так: мы перелетали на аэродром, и у меня что-то зазвенело в моторе. Механик определил, что сломался нагнетатель воздуха. Нагнетатель поменяли, и я попросил разрешения на пробный полет. Разрешение мне, разумеется, дали. Было лето, солнце только-только взошло. Я взлетел, легко набрал 5 тысяч метров, уже одел кислородную маску и вдруг… С земли передали, что под ракурсом две четверти от меня летит «Юнкерс». И приказали его атаковать.

Это легче сказать, чем сделать: впереди и сзади у «Юнкерса» по крупнокалиберному пулемету, попробуй подберись. Я не видел противника, но сумел разглядеть его инверсионный след. Вот ты где, Ганс! Я набрал еще высоты, и бросил ЛаГГ вниз. Потом, разогнавшись, поднырнул «Юнкерсу» под пузо и нажал гашетки. «Юнкерс» не загорелся, а свалился на правое крыло. Я уже хотел провести повторную атаку, как увидел, что немец все же задымился, и от него отделился сначала один парашютист, потом второй. И это — на глазах всей Москвы.

Командир моей эскадрильи Матиахов, герой Испании, который преподавал у нас в армивирском училище, расцеловал меня на земле, и полез что-то откручивать с кожанки. Это был орден Красного Знамени.

«СП»: — Куда вы попали после Москвы?

— В 1943 году наша эскадрилья под Москвой стала не нужна. И нас перебросили под Курск. К тому времени в Арзамасе мы переучились летать на истребителе Ла-5. Мы прибыли под Курск 5 мая, накануне Курской битвы. Стояла обманчивая тишина. Мы жили в здании школы. Утром едешь на аэродром — сморишь, сарай стоит, которого еще вчера не было. Остановишься, заглянешь — а внутри танк.

Техники вдоль фронта концентрировалось все больше. Я летал над линией войск. На моем Ла-5 был установлен американский фотоаппарат для съемки площади сверху. Оптика на нем была настолько сильной, что на снимке можно было увидеть не только вражеский дот, но и коробок спичек. Каждый полет я привозил секретные сведения. Вот в это время меня и сбили, и я потерял руку.

«СП»: — Расскажите о том бое…

— В тот последний полет мы вылетели в паре с командиром Шестаком. При воздушной съемке важно держать стабильную высоту 3 тысячи метров, иначе фотографии будут не в фокусе, размазанные. И вот Шестак, горячий по натуре парень, увидел внизу два «Фокке-Вульф-190» и говорит: «Ну что, атакуем?» А я что, струсил? Говорю, давай! И мы пошли в атаку. Я сбил один «фокер», а Шестак промазал. Но и мой, хотя и загорелся, продолжал лупить из пулемета по Шестаку. И я прикрыл его своим корпусом, спасал жизнь командира.

Я не обязан был его прикрывать, не обязан идти в атаку: мог бы прикрыться, что я везу ценный снимок. Шестака бы сбили, и я мог бы сказать, что он сам виноват. Но все это не честно, у летчиков так не бывает.

Мы вели бой довольно долго. Я зацепил очередью и второго «фокера», но тут им на подмогу пришла новая пара, стало уже четверка немецких самолетов против двух наших. Нас взяли в клещи, и наши «конвоиры» покачали крыльями. Это означало, что они предлагают нам следовать за ними — на орловский аэродром «Стальной конь».

«СП»: — А вы что же?

— Не подумайте, что я такой патриот, но у нас, у сталинских соколов, со сдачей в плен было строго: летчики не сдавались. И я тоже решил не сдаваться. Сделал бочку, дал очередь, промазал, выровнял самолет. И сразу замлела рука. Смотрю: сочится кровь, и я весь в крови. Только и успел сказать себе — все, отлетался. А дальше пошло такое…

Начал самолет гореть. Я уже весь обгорел, пламя меня обожгло. Я уже закрываюсь от пламени рукой… Знаете, в чем заключается героизм? Остаться живым в ситуации, когда горишь, самолет неуправляемый, и сам без руки. Суметь выжить и выпрыгнуть с парашютом — это и есть героизм. Мне удалось выбраться, отстегнув ремни, сдвинув фонарь кабины, и резко подав самолет вниз: меня выбросило вверх, как из катапульты — скорость-то 600 километров в час! Правда, ударился головой о стойку антенны позади кабины, и повредил шею.

И вот я на парашюте, а по мне стали стрелять немцы. Один обнаглел, и решил мне стропы обрезать. Этот способ наши летчики тоже практиковали. Когда стропы натянуты, достаточно пролететь близко и чиркнуть по стропам консолью крыла. Вжик — и они обрываются, как ниточки. Вот и этот немец хотел меня подрезать, но не рассчитал, пролетел метрах в полутора — я его морду до сих пор помню…

Лечу я, значит, и думаю: куда падаю, к нашим или к немцам? Смотрю, вроде наши серые шинели бегут ко мне, а внизу пруд от старой мельницы. Я прямо в эту трясину и плюхнулся. С одной стороны хорошо, поскольку болото смягчило удар. С другой — плохо, потому что с огнестрельной раной, да прямо в грязь. Из-за грязи быстро началась газовая гангрена, и руку мне ампутировали сначала по локоть, а потом по лопатку. Слева у меня там, где плечо, пустота. Но живу же!

А немецкий летчик, которого я сбил, тоже в это болото приземлился. В нескольких метрах от меня, только в кино такое бывает. И начался бой между нашими и немцами: каждый спасал своего летчика. Наши даже ударили «катюшей» два раза.

«СП»: — Что было потом?

— Очнулся под грушей, на сухом месте: пить захотелось. Потом опять потерял сознание. Очнулся в другой раз: телега скрипит, я еду и со мной два раненых. Я хотел с ними заговорить, а они молчат. Тогда возница мне говорит: да что ты с ними разговариваешь, они трупы! Потом он их сбросил кому-то, а меня повез в санбат, и я уже проснулся там без руки.

Потом был госпиталь в Ельце, потом в Москве. Мне переливали кровь, поили вином. Я стал уже кушать, ну и пошел на поправку. В госпитале рассказывали, что один летчик вернулся к летной работе без фаланги, другой — без пальцев. И я подумал: а почему бы и мне не попробовать?

«СП»: — Как вам удалось получить разрешение на полеты?

— Вернуться к полетам мог разрешить только командующий армией. Летать с одной рукой нетрудно, а вот получить разрешение летать с одной рукой — это фантастика из тысячи и одной ночи. Но мне это удалось: я добился приема у командующего 1-й воздушной армией генерал-полковника Михаила Громова, который в свое время совершил перелет через Северный полюс в Америку. Громов слыл рисковым человеком. И он разрешил, в виде эксперимента, допустить меня к полетам на По-2.

Меня направили в 33-ю специальную эскадрилью связи 1-й воздушной армии, которой командовал капитан Романов, герой финской войны. Там мне сразу выделили самолет. Переделать его под управление одной рукой взялись механики, но это оказалось не так-то просто. На самолете левой рукой регулируется газ. Я первым делом попробовал сделать педаль газа по типу автомобильной. Но на самолете и без того ноги на педалях, и координировать ногами еще и работу с газом сложно. Была мысль сделать рукоять газа, как на мотоцикле. Механики сделали такое устройство: сухарик передвигался по винтовой канавке, и натягивал тросик газа. Сделать это одними напильниками было очень трудно, но все-таки механики преодолели это препятствие. Получалось вроде неплохо, но потом ручку заело один раз второй… Как-то пошел я, расстроенный, в полевые мастерские. Иду и двигаю плечом. И тут меня осенило: чего я изобретаю велосипед, когда все легко? Всего и нужно сделать алюминиевое седло, которое я буду двигать плечом, на шарнире. И так регулировать газ. Идея оказалась правильной — с этим седлом я и полетел. Сейчас оригинал его находится в музее Брянска, а копия — в музее войск ПВО.

«СП»: — И вы стали снова летать?

— Я летал, начиная со Смоленска, и заканчивая Кенигсбергом. В крепости Кенигсберга наши подразделения окружили немцы, и солдаты остались без продовольствия. Мы летали туда каждую ночь, сбрасывали провизию. А закончилась для меня работа летчика в Минском котле. Наши войска окружили две немецких дивизии северо-западнее Минска. В окружении оказалась и бригада наших партизан. Мы летали к ним — забирали раненых, оставался коридор километровой ширины, свободный от немцев. И вот как-то раз я решил пролететь над заросшим оврагом. Долетел до середины — и брань, брань: звук, будто по гитаре щелкают. Смотрю, а центроплан уже пробит в трех местах. И нога прострелена насквозь. Я зажал рану рукой, а чем управлять? Положил тогда ногу на ногу, зажал рану, и сел недалеко, немного помяв самолет при посадке. Смотрю — наш танк неподалеку стоит. Подбежали ко мне танкисты, и отвезли в санбат прямо на танке.

Громова к тому времени сделали главкомом ПВО СССР, а на его место поставили нового командира — генерала Хрюкина. Когда я поправился после ранения, меня вызвали к нему. Я сразу понял, что дело пахнет керосином. Хрюктин вышел мне навстречу, долго жал руку. А потом говорит: «Громов есть Громов, он ногой к Сталину дверь открывал, а я такой власти не имею. Давай поговорим по-честному: война кончается, давай переходи на новую работу. Я к себе тебя возьму. Работа не пыльная — получать секретную почту». Так я и дослужил до конца войны, а потом демобилизовался.

Р.S. Награда нашла героя

В 1995 году Борис Ельцин подписал указ о награждении Леонова званием Героя России. Прошло совсем немного времени, и на праздновании 50-летия Победы в Центральном доме Советской армии к новоиспеченному Герою подошел бывший однополчанин, командир дивизии: «Леонов, ты чего звезду России приколол? Я ж сам подписывал ходатайство о присвоении тебе звания Героя Советского Союза».

В архиве документы нашлись моментально. А в них черным по белому: «Награда не вручена в связи со смертью Леонова Ивана Антоновича в госпитале 2683». А получилось вот что: никто из персонала полевого госпиталя не знал, что друзья самовольно переправили Леонова в летный госпиталь. И когда медсестра зашла в палату и увидела пустую койку, то решила, что молодого летчика увезли в морг…

Теперь на одном кителе Ивана Антоновича красуется звезда Героя Советского Союза, а на другом — звезда Героя России.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Вадим Трухачёв

Политолог

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня