Общество

Девушка. Три парня. Ночь

Одна из выживших рассказывает свою историю

  
805

Когда меня не было

Сейчас мое дежурство. Утро — 7 часов. Каждый раз, когда моя очередь, внутри меня всегда что-то щемит. Утро — лучшее время. Потому что только утром появляется надежда, что мы выживем.

Только утром нет чувства безысходности, которое весь день пребывает с тобой, съедает тебя. Только утром ты радостно открываешь глаза и веришь, что сейчас произойдет чудо, и погода наладится, и ты, наконец, выберешься из этого снежного кокона.

И вот я лежу, и моя очередь выходить. Да, утро — лучшее время, но только до первого выхода. А потом становится еще хуже, чем было.

Мы учредили дежурство, через каждый час выходить и смотреть рассосалось ли облако или нет. Каждый выходил из палатки раз в два часа. Если хотели в туалет, обычно терпели до своей очереди или менялись. Выходить раньше времени было дурным тоном. В какой-то момент это и стало целью нашей жизни — дожить до своего победного выхода. Ночью мы ставим будильник на самую рань, и держим дежурство до заката. «Молоко» не уходит.

Обычно это так: ты лежишь, и смотришь на часы, которые висят под потолком палатки, и знаешь, что выходить через час. Лежишь, проходит час — смотришь на часы, ан нет — прошло всего 5 минут… И так все дни. Стрелка еле ползет. Время просто остановилось. Ты пытаешься что-то придумать, чтобы оно бежало быстрее, и любой задумки хватает на час, ну на 2. А потом тебя поглощает беспощадная тянучка.

И ты вспоминаешь…

Что, в общем-то, все должно было сложиться по-другому. Что это должен был быть самый обыкновенный поход в сопках Кольского полуострова — Хибинах. В подобные походы ходили сотни моих друзей.

А мы вдруг влипли. Нас было четверо, трое ребят и я.

Если кто-то из бывалых туристов, скажет, что такого не бывает — он прав. Такого не бывает. И с нами это произошло.

А ведь все начиналось так здорово. Нам очень повезло с погодой, тогда в первый день. Солнце слепило нам глаза и ярко бликовало на «горах». Мы постоянно смеялись. Наше «обмундирование» оставляло желать лучшего, поэтому все спуски с гор на лыжах (а это были ни разу ни горные лыжи) заканчивались жуткими приступами хохота, если кто-нибудь завалившись на бок с рюкзаком, долго не мог встать — снег был очень глубоким. А пытаясь встать, увязал еще глубже. Даже на стоянках в туалет приходилось тоже ходить на лыжах, иначе рискуешь оказаться по шею в сугробе. А когда сидишь — можно для удобства держаться за мыски лыж. И все конечно сопровождалось оглушительным «ржанием».

Сам снег был с настом. Ехали мы не по снегу, а по тончайшему слою льда, покрывавшему глубокие сугробы. Солнце, освещающее всю долину, делало сопки похожими на огромные блестящие леденцы. А когда едешь на лыжах, корочка под ними хрустит и ломается, словно у яблочной шарлотки. Настроение было хоть куда. Даже паршивая экипировка смешила, а не расстраивала.

Росомаха

После спусков и невероятных увязаний в снегу, мы спустились в долину. Попав в редкий лес, мы сразу увидели следы.

— Ребята, чьи это следы?

— Росомахи.

Про росомаху я знала мало. Знала, что такая просто есть. Ну, еще я так всегда называла свою подругу, за забывчивость.

— Чего это такое?

— Ну, что-то вроде маленького медведя.

Мои лыжи подкосились.

— А она хищник?

— Не переживай ты, она редко нападает.

Нет, я конечно не в первый раз в горах и лесу, видела там диких козлов, лошадей, но…

— А она нападет?

— Да ладно, сколько ходил в Хибины, ни разу не пострадали…

Тогда росомаха была для меня главной бедой. На каждой стоянке, не успев застегнуть штаны, как ошпаренная бежала к стоянке, боясь даже оглянуться. На ночь рюкзаки повесили высоко на ветки: «Чтоб росомахи не воровали еду». Я всю ночь чего-то кричала, видимо отбивалась от нападавших меня хищников. В каждом шорохе и шевелении мне виделось некое подобие рыси или медведя — как выглядела росомаха я не знала.

День второй

Следующий день был другой. Погода очень испортилась, и мы шли практически по вьюге. Ни о каких красотах не могло быть и речи. Твой взор направлен исключительно под ноги. Я маршрут помню с трудом, плелась в конце, постоянно ожидая росомах под каждым кустом. По дороге встретили группу туристов — человек восемь, возрастом за сорок. Это была категория туристов, которые даже дома едят гречку с тушенкой, и любят петь песни под гитару про дружбу, любимую тайгу, треск костерка. Обменялись приветствиями и разошлись по разным маршрутам.

На закате мы поставили лагерь перед подъемом на плато. А когда проснулись, обнаружили, что находимся в тумане. Мы были у подножия небольшой горы, а точнее плато, с которого нам потом предстоял сложный спуск с разными приспособлениями в виде обвязок, веревок и прочего. Лично я тихо обрадовалась туману — отдохнем. Поход представляет собой постоянное движение. Только ночью и во время еды ты куда-то не ломишься. Идешь, и думаешь: «А в тюрьме макароны дают. А меня росомаха сейчас порвет». Идешь, идешь, идешь, и думаешь — ну когда же, наконец, можно будет постоять?! Но руководитель очень расстроился. Он был настоящим спортсменом, и задержка даже на один день была для него просто ужасна. Когда идешь по маршруту, кажется, ну зачем ты вообще собрался в этот поход? Нормальные люди сидят дома, ну или ездят на теплые острова. Нет, я больше никогда не будут ввязываться в подобные авантюры. Но каждый раз ты просто летишь в новое место. В итоге весь день мы просидели в палатке в приподнятом настроении. Только руководитель переживал.

Обсуждали подробности интимной гигиены. Я много нового узнала о бытие мужчин в тяжелых условиях… Было весело, для нас это была лишь временная задержка в дальнейшем сложном походе. На следующее утро нам показалось, что погода начала проясняться. На самом деле это все — вранье. Ни черта она не прояснилась. Просто у всех свербило, что мы теряем время, и можем не уложиться в сроки, пройти нужное расстояние и взять нужные перевалы. Дело в том, что любой спортивный поход, заявленный на определенную сложность, должен соответствовать требованиям — определенное количество времени, нужное количество перевалов и уровень их сложности. С сидением второй день, мы могли не успеть. Поэтому мы собрались, и пошли на плато. Мы его потом гнойником прозвали.

Начало

Когда пошли на плато, уже посередине дороги началась снежная вьюга, и перестало быть что-либо видно. Мы одели обвязки, связались веревками и пошли дальше. Не разглядеть ничего — «даже лапы не видно». В какой-то момент мы были в таком молоке, что не было ясно, где верх и где низ. Невероятное ощущение — ты думаешь, что идешь вверх, делаешь шаг, а оказывается, что здесь спуск. Денис, наш руководитель, привязал к веревке ледоруб и стал бросать его перед собой — так видно было хоть наклон или есть ли обрыв. Тут все поняли, что идти дальше нельзя, и надо ставить лагерь.

Никакой растительности на плато естественно нет, и вообще оно продувалась всеми ветрами. Стали делать из снега большие «кирпичи». Таким образом, вырыли яму, и снежными блоками обложили стену вокруг палатки так, что даже макушки ее было не разглядеть. Резать «кирпичи» на морозе тоже искусство. Вьюга была такая, что залепляло все глаза.

У всех было мрачное настроение. У каждого от своего. Все начинали понимать, что поход срывается. Тогда горевали только об этом. Но даже злые, мы не залезали в спальники, и сидели просто на ковриках, и болтали. В эти первые дни сидения, мы ели как обычно, как было предусмотрено маршрутом, ну может чуть скромнее. И последующие несколько дней мы почему-то продолжали питаться нормально. От цивилизации мы были очень недалеко. С этого плато были спуски в разные долины, и один из них — не по нашему маршруту, вел к дороге, от которой по прямой можно было попасть в Кировск — ближайший населенный пункт. Ходу до него было один день на лыжах, ну может чуть меньше. Поэтому мы не беспокоились о происходящем. К тому же у нас были мобильные телефоны, а, как известно любому дураку-походнику и спасателю-эмчээсовцу, что ловят они ну просто везде в Хибинах! (Это же не дикий и высокогорный Памир или Тянь-Шань.) Ловило действительно везде. Кроме нашего гнойника. Денис предположил, что это связанно с соседством рудников по добычи апатитов, они, мол, перебивали связь.

Продолжали сидеть и рассказывать анекдоты. Но даже Лехина кавказкая папаха, которая оттеняла его абсолютно альбиносую внешность, не радовала взор. Я даже о росомахе перестала думать. От скуки, мы смастерили из снежных кирпичей небольшой лабиринт из стен — для туалета, чтобы можно было с комфортом существовать.

Лавина

Через несколько дней стояния на этом плато, я услышала что-то жуткое. Мы сидели все вместе в палатке, и вдруг пошел страшный гул — сошла лавина. Я не сразу сообразила, что мы наверху плато, сначала меня обуял такой животный ужас, который наверное можно испытать только встретив лицом к лицу медведя. Внутри меня что-то оборвалось. Сообразив, что это сходит вообще с соседнего плато, стало легче, но не сильно. С этого момента, я поняла, что что-то не так. Все это время наша палатка находилась в молоке. Уходить от нее можно было не больше, чем на два метра, иначе не видно ничего. Мы уже лежали все время в спальниках, и не вылезали — держали тепло. На четвертый день сидения, а точнее уже лежания, мы поняли, что это черт знает сколько может продолжаться, и надо уменьшить рацион. И мы стали экономить еду. Все, что у нас было, мы растянули на максимально возможное время. Туман плотно сел на нас. Но мы все равно ждали, что вот-вот он уйдет. И мы спустимся в долину, и поедем домой. Но потом мы начали понимать, что облако не проходит, время идет, газа ограниченное количество (готовили на нем), и еды уже очень мало. А ничего не происходит.

Когда я слышала подобные истории, я не могла понять, а почему нельзя медленно и потихоньку спустится? А вот нельзя! Обвязки, ледорубы, кошки (приспособления на обувь для хождения по льду) — все есть, что еще надо? Мы даже знаем, где находимся. Но нельзя! Ибо погрешность хотя бы в 10 метров гибельна — с одной стороны мы спустим лавину (постоянно идет снег), или просто попадем на снежный козырек (когда на вершине он образовывается, как на бейсболке, из снега), с которого можно сорваться. А с другой стороны — скалы. Поэтому мы ждем. Уже очень долго. Хотя время здесь идет иначе… Даже счет дней потерялся.

Про еду

Когда стала пропадать надежда, мы перешли на совсем сухой паек — так мы питались уже неделю, а может и намного больше — не помню: кипяток, в который добавлялся кусочек масла, одна пачка сухариков «4 корочки» на четверых, т.е. каждому по корочке, как Буратино, которые погружались в воду с маслом, и делали ее похожим на бульон. Для нас это самый настоящий суп. А на десерт — раньше по два кубика (теперь уже по одному) сахара. Никогда в жизни не думала, что можно вот так просто есть сахар! На самом деле это был деликатес! Это мечта. Еда три раза в день, и «суп», точнее самый плотный прием, только на обед (самый долгожданный и сытный) и… сахар… На завтрак иногда просто только сахар. Без излишеств. Ты его кладешь за щеку, а он медленно тает, и начинает стекать по горлу, сначала разлагаясь на языке. Ты стараешься задержать его, но он неуклонно растворяется и исчезает в тебе. Сказать, что мы голодаем и хотим есть, это ничего не сказать. Тема еды с одной стороны табуирована, с другой стороны самая обсуждаемой. Поскольку у нас сложный поход, с огромными тяжестями, развлечений с собой никаких. Вообще. Мы все время лежим. Лежим в спальниках. Раньше играли в словесные игры. Но уже на пятые сутки мы назвали все города, которые только знаем, все слова и перебрали все игры. Тогда мы начинали молчать. Молчание могло быть долгим. Например, спустя часа два кто-то неожиданно мог вспомнить какой-нибудь город! Когда играли в слова, все слова, связанные с едой называть было нельзя. При слове «булки», человека, нарушившего табу подвергали «остракизму». С другой стороны, самая любимая тема — разговор кто что купит на «большой земле».

Миша: я подойду к палатке, и куплю большой сникерс! Нет, два!!!

Леша: а я куплю батон, белый батон, пусть он будет даже жестким, я его весь съем…

Миша: я тоже куплю батон, а еще сыр «волна». Я его знаешь, возьму и положу между половинами батона…

Я: а я бы съела с нашим бульоном - доширака. Вермишель, вкусная такая… Хотя тоже куплю батон, и маслом его…

Каждый представляет, как мы победно спустимся в Кировск и будем есть батон, простой батон — белый, нарезной.

У нас правда отложена еда на последний рывок, чтобы были силы дойти до Кировска, если вдруг когда-нибудь в мире что-то изменится… Но надежда, как и газ, пропадает.

Надежда ушла

Я не знаю как ребята, но я даже помню когда потеряла надежду. Это случилось в тот день, когда по идее мы должны были сесть в поезд и поехать домой после похода. Хотя нет, я вру. Это случилось в тот день, когда мама должна была встретить меня на Ленинградском вокзале в Москве. Я ее не предупредила, и она не знает, что я еще жива. Ведь телефоны ловятся везде в Хибинах. Хуже, наверное, в мире ничего не может быть. Я лежала в спальнике, и периодически сползала вниз, чтоб никто не видел, и плакала. Плакала горько. Мне было очень плохо. Плохо за маму, которая меня хоронила. Было стыдно перед ней. Мы включали телефоны, но они не работали. Я все время думала о маме.

А еще я думаю, что человек такой маленький и одинокий в этом мире. Мы стоим не так уж далеко от цивилизации, и ничего не можем сделать. Нам могла помочь только погода, и она этого не делала. Хибины считаются одним из самых популярных маршрутов среди туристов. И самых исхоженных.

Мы стоим в снегу и ничего не можем. Это, наверное, самое страшное в этой ситуации. От тебя ну просто ничего не зависит. Тебе надо ждать. Это невыносимо, ты находишься в постоянной борьбе с собой. Когда лежишь в палатке, кажется, что вот именно сейчас может расчиститься что-то. Но ты не выходишь. Ты ждешь положенного часа, и после, возвращаясь в палатку, тебя никто не спрашивает «как?». Все и так знают «как»!

Наверное, я никогда так много не думала о жизни, о сути и происходящем. О ее смысле, о себе. Я вдруг поняла, как много мы о себе мним, и как мало мы значим. Это борьба за жизнь. Наверное, самая сложная для меня. Ведь когда ты еще можешь идти, бороться, что-то делать, это легче принять, чем когда ты не можешь сделать НИЧЕГО. И это ничего начинает заполнять тебя и все пространство.

Страшно ли умереть? Да. Не буду врать. Особенно после утра, когда ты понимаешь, что ничего не изменилось. Кажется, что ты в этом замкнутом пространстве, затерянном в снегах где-то далеко на нашей планете, так и замерзнешь. Мысль, что этого не произойдет, кажется еще более нереальной. В мире нет ничего, и все кажется чем-то нереальным, кроме нашей палатки. «Существовать значит быть воспринимаемым» — так и есть. Мира не видно, значит, его и нет. Неужели когда-нибудь я буду стоять на остановке и видеть машины, проносящиеся мимо меня? Неужели в мире есть телефоны, теплые батареи и компьютеры? Может мира-то и нет, все иллюзия и порождение моей фантазии, и все вымысел, обман моего сознания. Есть только вечно идущий снег, холод и ветер. Вот что подлинно и истинно существует.

Нас четверо, но каждый в себе. Мы стараемся не падать духом, но каждый уходит в себя. Каждый ищет надежды, что-то придумать, чтобы не думать о происходящем. Не знаю, может ребята тоже плачут, но виду никто пока не подавал. Мы просто долго и размеренно ждем. И это сводит с ума.

Бессмысленная попытка

И вот, Мишка ворвался в палатку с криками: «Там проблески!» — мы вывалились на улицу. Погода не сильно наладилась, но не шел снег, зато дул очень сильный ветер, который разрывал облака, и стала видна противоположная гряда. На самом деле идти нельзя. Подобная погода уже была, и длилась она всего часа 2−3, и мы тогда не пошли — это было в самом начале нашего сидения. Мы долго жалели, думая, что упустили шанс. Денис, да и все мы сейчас тоже понимаем, что идти нельзя — очень рискованно. Но мы уже не можем, мы начинаем сходить с ума, от голода и бездействия. Мы истощены и морально и физически, и да, возможно, что другого шанса не будет, и нам придется сидеть еще несколько недель, а это конец. Мы начали быстро сворачивать лагерь. Мы были на грани паники.

Леша порвал кошкой тент, Мишкина лыжная палка улетела в неизвестном направлении. Когда я одела свои ботинки, они были ледяными. Руки тряслись не столько от холода, сколько от ужаса происходящего.

Мы собрались и понеслись вниз. Когда подошли к перевалу, там был лед, уже начиналась вьюга. Мы надели обвязки, кошки, и все равно пошли вниз. Я шла предпоследней в связке. Впереди шел Мишка, он мне стал делать знаки, чтобы я остановилась. Встав, я увидела впереди под небольшой горочкой верхние части лыж Дениса (они были привязаны по бокам рюкзака). Лыжи поднимались и опускались, поднимались и опускались. Я не могла понять, что происходит, а потом по звуку сообразила — из-под Дениса вышла небольшая лавина. Все это время ветер просто рвал по склону. Мне приходится наклоняться, казалось, что просто унесет и сорвет. После этого мы поняли, что мы не спустимся. Облако опять плотно облепило плато, и разразилась вьюга.

Нам пришлось ставить лагерь. Только сейчас мы были голодные, изнемогали от усталости. Этот подрыв нам многого стоил. У Дениса на коже рук — в месте между курткой и перчатками вздулись пузыри от обморожений. Я отморозила себе пальцы ног, я их совершенно не чувствую. Все время массирую, а они, как чужие… Оледеневшими, обессилившими руками мы резали «кирпичи»: найти старую стоянку было невозможно. Кое-как мы поставили палатку, но тент был порван, поэтому рюкзаки пришлось закинуть внутрь самой палатки. Это привело к тому, что места там совсем не оставалось. В итоге мы спали вчетвером в 2-ух состегнутых вместе спальниках, и исключительно на боку.

«По счету ты три, все переворачиваемся» — приблизительно так каждые 2 часа мы меняли положение. Посреди ночи случилось ужасное — я проснулась от того, что ужасно хочу в туалет. Я попыталась расстегнуть палатку, но это оказалось просто невозможным — молния намертво заледенела. Мишка предложил нагревать ложку зажигалкой и прикладывать к застежке, тем самым отогревая оледенение. Промучившись минут десять, я молнию приоткрыла не намного. Тогда ребята предложили самое страшное — чтоб я справила нужду в палатке в спецкастрюле (в народе она называлась Клава), из которой мы ели. Это было ужасно, но выбора просто не было. Потом нашу Клаву заполнили и остальные. Худшего можно было и не представить. Холодные, отморозившиеся, голодные и усталые мы погрузились в беспокойный сон, наполненный жутким свистом ветра.

Этот день

И вот, когда утром мы проснулись, мы все знали, что ЭТОТ день настал. Всем стало ясно, что на улице сияет солнце, и что гнойник прорвало. В происходящее верилось с трудом. Мы были словно в пьяном угаре и не осознавали происходящего, ни вчерашнего безумия, ни многодневного сумасшествия.

Даже шоколадка, спрятанная для последнего рывка - не вызвала ажиотажа. Сколько мы думали о ней, и тут она потеряла свою значимость.

Так и закончилась наша история.

Точнее нет, у нее было продолжение. Когда мы спустились в долину, то встретили спасателей, которые искали нашу группу.

— Почему вы не удосужились позвонить своим родителям, и вообще сообщить, что «задерживаетесь»?

— почти с презрением спросили спасатели. Объяснять, что мы пережили, было бессмысленно. К тому же мы, а точнее наш руководитель был виноват перед всеми окружающими — перед родителями, которые пережили худшие мгновения в жизни. Виноват в том, что мы не зарегистрировали наш маршрут у спасателей на месте перед выходом, как это всегда обычно делают. В итоге о нашем существовании в горах, МЧС узнало только после того, как наши родители с ними связались. Начать сразу поисковые работы они не могли — погода не позволяла. Нас доставили в местный спасательный пункт, где на нас смотрели как на идиотов, которые развлекались все это время, и просто ленились сообщить родителям, что поход задерживается. С ними говорил уже Денис и Мишка, я лишь пыталась связаться с мамой, чтобы сказать, что жива… Меня больше ничего не волновало в этой жизни. Даже батон куда-то потерялся в памяти. Я так много представляла, как буду подходить к старому покосившемуся ларьку на станции, из которого будет выглядывать грудастая, с ярко накрашенными губами матрона. Я, грязная и усталая, вокруг растаявший снег и слякоть, люди бегут на работу, буду протягивать мелочь и громогласно объявлять — «батон!». В своих мечтах я продумывала каждую мелочь. А в реальности было не до этого.

А когда я приехала домой, мне позвонила подруга. Я, потирая свои обмороженные, но к счастью, не ампутированные пальцы ног, слушала:

— Привет! Как дела?

— Привет.

— Мама говорила, ты только из похода вернулась?

— Да.

— Пока ты там шлялась, у меня тут столько всего ужасного и интересного произошло!!!

И поведала мне захватывающую историю ссоры с молодым человеком.

24/03/20. NEWSRU.com: «В Мурманской области обнаружены четверо пропавших туристов из Москвы. В поиске было задействовано около 40 спасателей.

Как рассказали туристы, они, учитывая хорошую погоду, решили задержаться в Хибинах и погулять по горам. Они располагали достаточным количеством денег и могли в любое время спуститься в город и приобрести все необходимое.

Предупреждать кого-либо о своем решении туристы не посчитали нужным, на звонки от родных и спасателей по единственному имеющемуся у них мобильному телефону они просто не отвечали.

В поисковой операции было задействовано около 40 спасателей и сотрудников милиции. Готовился к вылету вертолет Ми-2″.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Сергей Марков

Политолог

Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Михаил Ремизов

Президент Института национальной стратегии

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Медиаметрикс
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Финам
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня