Да, популизм!

Призрак бродит по России. Призрак популизма.

С популизмом получилось у нас почти по академику Сахарову — в плане конвергенции капитализма и социализма. Почти — потому что есть нюансы: Сахаров планировал совместить лучшее в обеих системах (свободную конкуренцию с одной стороны, социальное государство с другой), но получилось что-то вроде Тянитолкая без двух голов, а наоборот (номенклатурный социал-дарвинизм). Зато от популизма избавились начисто.

Популистом, кстати, сначала коммунисты дразнили Ельцина. В августе 1991 г. Ельцин и его демократы обвинили в популизме организаторов ГКЧП. Потом ругали популистами тех, кто «заигрывал с народом» (а особенно когда это получалось у заигрывающего лучше, чем у его обвинителей) — от генерала Лебедя до артиста Евдокимова.

Ну а потом лихие девяностые кончились, яркие популисты тем или иным образом сошли с политической сцены, а призрак популизма остался универсальным пугалом, которое пугает больше, чем всё остальное, внесённое Роскомнадзором в реестр экстремистов на территории Российской Федерации.

Можно сказать, что на сегодняшний день слово «популизм» разделило судьбу известного термина, который исходно обозначал женщину с пониженной социальной ответственностью, а потом стал междометием. Но если этим междометием министр иностранных дел оттеняет свою характеристику оппонентов-дебилов, то министр, например, финансов отметает междометием «популизм» любую попытку усомниться в неизбежности оптимизации всего, что движется в карманах граждан.

Что мы имеем в результате? А имеем мы то, что запрещено 13 статьёй Конституции Российской Федерации: обязательную государственную идеологию (тот самый номенклатурный социал-дарвинизм). Правда, идеология эта а) засекреченная, считается, что её как бы и нет и б) распространяется только на финансово-экономическую сферу жизни общества (при этом существование — за пределами бабла — какой бы то ни было иной сферы жизни общества отрицается категорически, а попытки настаивать на том, что за пределами бабла что-то есть, приравниваются к популизму в форме разжигания майдана).

Впрочем, на протяжении семи десятилетий всё, что «правее левой стенки», считалось у нас правым уклоном. Так что последующие двадцать семь лет либеральной идеологической монополии можно было бы назвать справедливым возмездием. Если бы в результате оно не было таким несправедливым по отношению к людям.

Потому что главным результатом «негативной конвергенции» двух систем стало вытаптывание элементарной человеческой эмпатии, всего, что связано с сочувствием к людям, с готовностью не то чтобы идти им навстречу, а хотя бы пытаться ощутить их боль и несчастья. А «ничего личного», любимый слоган текущей элиты, необратимо превратился в «ничего человеческого».

Всё это время за эмпатию у нас отвечал персонально Путин. Все путинские большинства возникали из-за того, что он сохранял способность чувствовать людей, сочувствовать им (или хотя бы говорить на их языке). Он вернул им уверенность — пусть в сегодняшнем, а не в завтрашнем, дне, в том, что террориста где-нибудь найдут и обязательно замочат, — и одно это обеспечило одиннадцать лет стабильности. А когда стабильность обернулась застоем, самоуверенностью суверенной вертикали и острым политическим кризисом, спас крымский консенсус: прямой запрос Путина на патриотическую общенародную поддержку обернулся небывалым 86-процентным крымским большинством.

Так, кстати, бывало и раньше, когда власть призывала народ к защите чести, достоинства и величия страны, а народ отвечал готовностью к любым жертвам и лишениям. Например, в 1941 году. Неожиданное и непривычное обращение Сталина к «братьям и сёстрам» (после войны их переименовали в «винтики единой машины») можно было бы назвать чисто популистским заигрыванием. Но огромная страна ответила беззаветным и всеобщим вставанием — потому что всем сердцем жаждала священной народной войны.

Вряд ли она ответила бы так же на тупой, по бумажке, канцелярит партийной пропаганды, на какое-нибудь «танков нет, но вы держитесь» или «мы требуем от наших немецко-фашистских партнёров соблюдения норм международного права».

Так вот, через четыре года после Крымской весны (которую так и не разрешили называть Русской весной) популизм решили окончательно вышвырнуть на свалку истории. Видимо потому, что поддаваться на внешнее давление (да хотя бы и верноподданные просьбы) тех, кто тебя по своей воле, а не по твоему приказу, поддерживает — это выходит как-то не по понятиям нашей либерал-номенклатуры. Потому, что номенклатура эта панически боится того, что взаимное доверие Первого лица и народа поможет Первому лицу вырваться из номенклатурного окружения.

И всего-то объявили о пенсионной реформе. Но почему-то крымское большинство вдруг реально пошатнулось.

Самое удивительное — пошатнулось оно вовсе не из-за повышения пенсионного возраста (с этим могли бы и согласиться)! А только из-за того, как номенклатура себя повела.

Во-первых, вероломно — исподтишка, без предупреждения, под чемпионат мира, после триумфальных выборов 2018 г., после обещания «не повышать пенсионный возраст, пока я президент».

Во-вторых, грубо — панически запрещая любую не согласованную заранее критику со стороны своих, очевидно для всех (а все — не идиоты и не хотят, чтобы их таковыми считали) имитируя «широкое обсуждение» по написанным наверху темникам.

В-третьих, трусливо — выставив вперёд кого не жалко (в данном случае — «единороссов») и спрятав за их спинами тех, кто заварил всю кашу (либеральную правительственную номенклатуру).

В четвёртых, глупо и непрофессионально — вещая по всем телеканалам, интернетам и утюгам про то, как нормальные пожилые мечтают остаться на работе после 60/55, про то, как это умопомрачительно много — поднять пенсии от двенадцати тысяч рублей аж до тринадцати тысяч, а через десять лет аж до двадцати, про то, наконец, как резко повысилась средняя продолжительность жизни (а что пятидесятилетние мужики вокруг мрут как мухи — так это просто популистам показалось).

В общем, стало очевидным: система не просто не хочет, она уже не может работать с общественными настроениями. Даже тогда, когда это является условием её выживания.

Пришли к этому поэтапно. Сначала, выйдя из хаоса лихих девяностых, захотели как лучше: взять демократию под надёжный контроль, сделать её суверенной (то есть управляемой), сорганизовать путинское большинство в «Единой России» и «кремлёвских молодёжках», чтобы побеждать оппозицию как числом (большинством), так и умением (политтехнологиями). Потом, после кризиса 2011 г., когда число пошло вниз, а умения не хватило, закатали демократию от греха подальше в асфальт, а на асфальте соорудили муляж: грубую (вплоть до фальсификации) политтехнологию борьбы за результат заменили конкурентной открытой легитимной имитацией политики с результатом, безо всяких фальсификаций нарисованным заранее.

А ещё потом случилось страшное. Как учитывать реальность, когда ей отказано в праве влиять на принятие решений? На основании оценок эффективности — рейтингов, соцопросов и т. д., — сброшюрованных в отчёты по начальству. Вот и переквалифицировались бывшие эффективные политтехнологи в измерители рейтингов. А место фальсификаций результатов выборов, то есть силовой борьбы с реальностью, заняли приписки в отчётах. То есть рисуем, что хотим. А хотим мы, во-первых и в главных, чтобы нам не прилетело. Ну и, возможно, чтобы ещё вдобавок нам занесли (те, кто тоже хочет, чтобы ему не прилетело).

Что в этом страшного? Да только то, что, деполитизировав политику и лишив субъектности политических субъектов, мы тем самым обезглавили себя. Превратили в пшик субъектность власти. Потому что пирамида власти, вот уже восемнадцать лет перевёрнутая основанием вверх, вот-вот раздавит своим колоссальным весом свою единственную опору — Первое лицо. Которому, в свою очередь, не на кого опереться вообще. Потому что опереться можно только на то, что оказывает сопротивление. А любое сопротивление, да хотя бы просто упругость, приравнивается сегодня на территории Российской Федерации к экстремизму.

А значит, опереться не на что. «Единая Россия» отдана на аутсорсинг: считается, что её единственная функция — озвучка сброшенных темников. «Системные» «оппозиционные» «партии» — эти сами себе спойлеры — не воспринимаются всерьёз даже остатками своего электората. Ну а несистемная прозападная оппозиция электорально ничтожна, канализировать протест и вводить его в управляемое русло не способна, зато обладает мощным и опасным ресурсом медийно-психологической токсичности, достаточным для эффективного раскручивания кризиса доверия к власти. При этом носители незаёмного авторитета, способные на критику власти, а значит, и на убедительную поддержку её в трудной ситуации, по факту искоренены. А лавинообразно растущие популистские настроения антилиберального реванша не представлены в системной политике вообще (разве что пытаются их, по своему обыкновению, имитировать некоторые номенклатурные реваншисты, оттеснённые с прежних лидерских позиций).

Кто же тогда возглавит стихийный протест, для которого не осталось ни одного нормального клапана? Как всегда в такой ситуации — неуправляемые и непредвиденные агрессивные маргинальные вожди: стихийные мстители-робингуды, вроде полковника Квачкова, дворовые «нацики», а может быть — чем чёрт не шутит (а он, в принципе, шутник) — и откровенные коллаборационисты на что сгодятся, даром что ли их социал-дарвинистская идеология остаётся у нас финансово-экономическим мэйнстримом. Ну то есть как возглавят? Просто спичку поднесут, а дальше рванёт уже само — клапаны-то наши контрреволюционеры все перекрыли…

Поэтому популизм сегодня — мощный, сильный, самоорганизующийся, левый, патриотический, антизападный и антилиберальный — это не антисистема. Это единственная сохраняющаяся пока ещё в России система аварийного спасения.