Сталинский патриций

Сергей Владимирович Михалков в свои 90 с лишним лет до самой смерти никогда не терял ни духа, ни мужества, ни мудрости. Умирая, он сказал жене Юлии: «Ну хватит мне. До свидания». Затем закрыл глаза… Вспоминая его жизнь и наши встречи, не могу пройти мимо нашей все-таки состоявшейся не так давно, на его 95-летии, беседы. Неожиданно он сам позвонил мне после выхода одной из моих книг. Пригласил на разговор.

 — О вашей помощи ходят легенды. Сотни людей хоть чем-то обязаны вам: и в сталинское, и в хрущевское, и в брежневское время. Скажу честно, только потому, что у власти стояли часто такие, как вы, мы и сделали все, что смогли.

—  Советская литература, несомненно, великая литература, и поэтому я написал книгу «Я был советским писателем». Некоторые делают ударение на «я был», а я сам делаю ударение на «советским».

- Вы и остаетесь советским писателем. Вы пишете сейчас что-нибудь?

—  Воспоминания я написал. Книга «От и до». Больше ничего вспоминать не хочу. У меня не было дневников. Я был в хороших отношениях почти со всеми Маршалами Советского Союза. У меня есть книга с надписью Александра Василевского. Очень трогательная надпись. Есть книга с надписью Баграмяна. Они все уже ушли. А я успел только записать встречи со Сталиным. И когда меня спрашивают: с кем из великих людей вам было интереснее всего? Я говорю — со Сталиным.

 — В чем величие Сталина?

—  Он был во всем мощный человек. У него был мощный ум. Пусть он был жестоким человеком, но он был жестоким не избирательно. Он был жестоким к самому себе. Он был жестоким к детям своим. Он был жестоким к своим друзьям. Время было такое жестокое.

 — Кстати. Не он и родил это время. Думаю, был бы на его месте Киров или Фрунзе, крови не меньше было бы. Стиль эпохи таков был. И почти во всем мире.

— Сила Сталина была как бы внутренняя сила. Я видел, как он разговаривает с членами Политбюро. Я сидел с ними со всеми 5 часов, когда принимали «Гимн Советского Союза», а говорил он. А мы с Регистаном даже не соображали, где мы находимся. Я не осознавал и ту опасность, которая нас окружала. Хотя он был в хорошем настроении, хорошо нас принял, шутил, цитировал Антона Чехова…

 — Он же был еще и человеком большой культуры. В отличие от нынешних политических лидеров, много читал художественной литературы.

— Он участвовал в присвоении Сталинских премий. Со слов председателя комитета по премиям, Александра Фадеева, который присутствовал на заседании, я знаю то, что он обо мне говорил. Обсуждение Сталинских премий проходило как? Члены Политбюро, может и не все, но Берия участвовал и сам Сталин. Комитет представлял список тех, кто прошел. Список читал Маленков. Вот они доходят до фамилии Михалков… Михалков Сергей Владимирович — Сталинская премия второй степени — за басни. А Сталин ходит по кабинету и слушает. Все ждут его реакции. Все знают, что первые басни я послал ему. После того, как я написал Гимн и был уже два раза лауреатом Сталинской премии. Я послал ему «Заяц во хмелю», «Лиса и бобер» и другие. Пять басен с вопросом, как он относится к этому жанру? Ответа я не получил. Но ответом было то, что их напечатали в «Правде».

—  По сути, вы были единственный баснописец того советского времени?

—  И остался… И вот доходят до фамилии Михалков, ждут, что скажет Сталин. А Сталин неожиданно говорит: «Михалков — прекрасный детский писатель». Всё. И я не получаю премию за басни…

Он это сделал правильно. Это я потом понял. Если бы он поддержал жанр басни, тогда бы все кинулись писать. Это был мудрый шаг. Другой случай. Там же, на этом комитете. Он говорит: «А вот книга есть такая — Агеева. Почему бы не дать премию этой хорошей книге?». И дали ему. Чабан спасает отару в горах ценой своей жизни во время снежного бурана. Он смотрел в корень. Поддерживал тенденцию… И этим он тоже был велик.

 — Если сейчас издать лучшие книги лауреатов Сталинской премии, получилась бы хорошая библиотека, серия шедевров.

—  С учетом того времени…

 — В этой серии были бы и Сергей Михалков, и Александр Твардовский, и Виктор Некрасов, и Вера Панова, и Эммануил Казакевич, и Николай Эрдман, и Юрий Трифонов, и Леонид Леонов. Естественно, Шолохов.

—  Выдвигали Василия Ажаева «Далеко от Москвы». Фадеев говорит, мол, он сидел. А Сталин сказал, но он же отсидел… Он же на свободе, а книга хорошая. Так было и со Степаном Злобиным, и с Анатолием Рыбаковым. Великая все же личность — Сталин. Так думали и многие великие конструкторы, полководцы, ученые. Конечно, злой гений был рядом.

 — Очевидно, у каждого великого политика злой гений где-то рядом за плечом сидит. Все зависит от того, в каком времени политик живет. Жил бы Сталин сегодня и у нас, он вел бы себя по-другому. А кого еще из великих политиков ХХ века вы бы назвали?

—  Я бы назвал Де Голля и Черчилля. Хотя он нас не любил, но он уважал нас. Он уважал Сталина. Черчилль был великий человек.

 — Какое место в истории России вы бы отвели ХХ веку?

— Это был тяжелый век. Со всеми победами и со всеми неудачами. И для русского народа это тоже был очень тяжелый век. Октябрьская революция, коллективизация, Вторая мировая и так далее, вплоть до перестройки. Но всё было неизбежно. История так складывалась.

 — Вот вы, дворянин, аристократ, и сейчас считаете, что Октябрьская революция была неизбежна?

—  Я думаю, что самодержавие неизбежно ушло бы в то время. Интеллигенция была возмущена влиянием Григория Распутина. Февраль был определен. Офицерство было возмущено мягкотелостью Николая Второго. А дальше пошло, покатило. Но, конечно, дальнейший расстрел всей семьи — это акт великого позора. Расстрелять семью православного царя?

 — Но был потом и подъем народа, был всеобщий энтузиазм? Или это сказки? Все делалось по принуждению?

— У меня отец Александр Владимирович, он был внуком статского советника, одного из старейших русских библиофилов. У него была библиотека личная 50 тысяч томов. Он эту библиотеку завещал после смерти Академии наук. Не успел передать, умер. Мой отец, его внук, уже в 1911 году передал библиотеку. Недавно был там пожар, но наши книги все сохранились. Мой отец не имел никакой собственности. Собственность принадлежала отцу его, а отец был под опекой государства, он был душевнобольной после смерти жены от родов, может, потом собственность и передали бы моему отцу. Но до этого не дошло. И после революции отец писал: никакой собственности не имею. И заявил своим домочадцам: я против новой власти бороться не собираюсь. А мне было тогда 4 года. Если Россия выбрала себе другой путь, я ей буду помогать. И стал помогать. Посвятил себя птицеводству, написал первую книжку, которую я сам продавал по деревням, «Что надо знать крестьянину-птицеводу?». А вторая книжка была «Почему в Америке куры хорошо несутся?». И когда был призыв партии поехать, поднимать хозяйство в провинции, он поехал в Пятигорск. И я учился в пятигорской школе…

 — Вы — православный человек?

— Безусловно, с самого детства. Пусть я не соблюдаю строго все каноны, но всегда верил в Бога. Я даже имею сейчас два ордена церковных: за помощь Церкви в трудные времена.

 — Что дает Православие нынешней России?

— Общество без веры — это не общество.

 — У вас много врагов было?

— Больше завистников. Я всегда говорил: пусть лучше завидуют, чем сочувствуют. Я не мстительный человек. Я всех своих врагов обязательно упоминал положительно во всех своих докладах.

 — Вы почему стали детским писателем? В вас сидит детство до сих пор?

— Обязательно сидит. Я из него и не выходил.

 — Какой бы вы желали видеть Россию?

— Такой, чтобы в ней можно было всем людям спокойно жить, спокойно работать, да еще находить время наслаждаться жизнью. Чтобы Россия была всегда Великой Россией, какой она всегда и была.

Фото: Александр Миридонов/Коммерсантъ