Владимир Лакшин, русский литератор

Владимир Лакшин говорил о себе: «Я русский литератор, со всеми выгодами и невыгодами этого звания». Он любил XIX век, любил тех, о ком писал, — Островского, Толстого, Чехова, Булгакова… И был чрезвычайно чуток к современному в литературе (именно он принёс в «Знамя» повесть Лимонова «У нас была Великая Эпоха»). Он верил в то, что спасение придёт из провинции. Верил «в социализм как в благородную идею справедливости, в социализм с человеческим нутром, а не лицом только». А главное — он был человеком с понятиями, как выражались в старое время, человеком долга и чести. И к другим подходил с той же мерой.

Бремя «Нового мира»

В «Новом мире» 1960-х - время взлета журнала — Владимир Лакшин был правой рукой Александра Твардовского. Он вместе с Твардовским создавал особый «новомирский» стиль работы, главным в котором был пиетет перед литературой. Это только кажется, что всякий пишущий непременно уважает литературу. Кто-то уважает одного себя в литературе. Лакшин же с уважением относился к самим усилиям литературного труда.

Журнал он воспринимал «как организм, как живое существо, вбиравшее в себя токи времени» (если воспользоваться его же словами про редакторство Твардовского). И как бы ни раскидало потом в разные стороны «новомирцев» — «как головешки погасшего костра», — костер-то был. Костер горел, грел, на огонь тянулись. До сих пор какая-то эманация исходит от ряда светло-голубых, выгоревших обложек на книжной полке. Лакшин для этого много сделал.

«…История Солженицына в „Новом мире“ - это часть и моей личной судьбы», — говорил Лакшин. Как и все «новомирцы» — а потом и вся страна, а потом и весь мир — он влюбился в Солженицына. Эта любовь, желание защитить любимого автора, когда на него стали нападать, — в статье Лакшина «Иван Денисович, его друзья и недруги» (1964), ставшей знаменитой не менее чем сама повесть. И в другой — «Писатель, читатель, критик» (статья вторая, 1966), где дан подробный и точный разбор рассказа «Матренин двор».

В книге «Бодался теленок с дубом» (1975) Солженицын, уже живущий на Западе, представлял вскормившую его редакцию «Нового мира» в самом невыгодном, неприятном свете. Он развивал здесь свою любимую мысль о том, что гибель «Нового мира» была лишена красоты, поскольку не содержала даже самой малой попытки публичной борьбы (сам Солженицын, надо сказать, вполне умел и таиться, и лавировать — не залу… ться, выражаясь по-лагерному) .

Тогда Лакшин ответил ему статьей «Солженицын, Твардовский и «Новый мир», которая на Запад же и была переправлена. «Слишком я любил и почитал этого человека и писателя, чтобы равнодушно выслушать его, мягко говоря, пристрастный суд о журнале «Новый мир», о Твардовском, о людях, которых близко знал. Невеликодушие его памяти меня ошеломило», — писал Лакшин. Он вступался и за Твардовского, и за других сотрудников журнала, припечатанных Солженицыным тем или иным нелестным словцом.

Силы, конечно, были неравными. С одной стороны, нобелевский лауреат, обретающийся в безопасном далеке, с другой — опальный критик в СССР, каким Лакшин оказался после разгрома «Нового мира». То, что советский человек печатается за границей, не могло понравиться властям. То, что человек этот Солженицына критикует, не могло понравиться интеллигенции. «Любая критика в его адрес, официальная или частная, воспринималась нами как плевок в лицо или удар в спину», — вспоминает Владимир Максимов.

В 1991-м году «Телёнок» был опубликован в России — в «Новом мире». Тогда же Лакшин предложил журналу и свой ответ Солженицыну, однако главный редактор Сергей Залыгин решительно отказался его печатать, как и два других журнала, считавшиеся демократическими.

Против течения

«Владимир Лакшин, пожалуй, одна из самых трагических фигур советской литературы времён застоя», — пишет Роман Сенчин («Литературная Россия». 30.01.2009). Надо добавить: не только застоя.

В стане сторонников президента Ельцина было некое образование, называемое «творческой интеллигенцией», или «демократами». Наверное, эти люди считали себя демократами и либералами по инерции, идущей из советских времён. Но куда точнее звали их в народе — ельциноиды, демшиза, либерал-большевики (либерал-фашисты). Блюсти интересы этой стаи значило получить шанс на какие-то блага, власть-то была своей, демократической.

«Демократам» нельзя было: подвергать критике Ельцина и Гайдара; сомневаться в пользе «шоковой терапии» и самого свободного рынка на свете; надо было говорить не «русский», а «российский»; о любви к родине лучше было и не заикаться…

Любой шаг в сторону от генеральной линии расценивался как предательство и немедленно карался. Так, Виктора Малухина, младшего товарища Лакшина, выгнали из журнала «Октябрь» за то, что он в «Литературной газете» написал о любви к родине и о том, что никакого особенного антисемитизма у нас нет. Заклеймили антисемитом и выгнали… Лакшин на это, слегка усмехнувшись, сказал: «Меня тоже, наверное, выгонят. Ведь я думаю так же, как вы…» Вроде бы шутка — ведь он был главным редактором «Иностранной литературы», то есть сам себе начальник. Однако лучше бы ему было не шутить.

Последние месяцы редакторства и жизни оказались для Лакшина тяжелейшими. Он написал статью «Россия и русские на своих похоронах» («Независимая газета». 17.03.1993), с точки зрения «демократов» — немыслимую. Против течения.

Он говорил о том, что «понятие «русский» мало-помалу приобрело в нашей демократической и либеральной печати сомнительный, если не прямо одиозный смысл… Его стараются избегать, заменяя в необходимых случаях словом «российский», как несколько ранее словом «советский». О том, что «большая же часть демократической прессы … к понятию «русский» прибегает лишь тогда, когда имеется в виду разоблачительный эффект».

Фанфарный патриотизм, надо сказать, Лакшину претил. И русских он не идеализировал. «Да, мы несчастны и обременены множеством исторических и благоприобретенных недостатков… Но критическое суждение о всяком предмете имеет свою грань, за которой становится неправдой, а при чрезмерном нажиме — и клеветой».

И еще: дилемму, родившуюся в полемике «патриотов» и «демократов» и заставлявшую выбирать между родиной и свободой, Лакшин считал ложной. «Я не мыслю родины без свободы, но и свободы — без родины».

20 марта 1993 года президент Ельцин объявил о том, что вводит указом Особый режим управления (ОСУ). То была провокация, за которой последовали Указ № 1400 и расстрел Белого дома. ОСУ нарушал Конституцию, но «демократам» это нравилось. Как и всё остальное, что вытворял тогда президент. И писатели скоро и споро принялись писать письма в его поддержку.

Лакшин хорошо понимал, что свобода невозможна в отсутствии закона, который даёт человеку право и возможность «не быть зависимым от непостоянной, неопределенной, неизвестной, самовластной воли другого человека» (Локк). Снова идя против течения, он выразил неодобрение указу об ОСУ, напомнив о том, что «закон — всегда самый большой дефицит в России». И самое страшное для «демократов» — отдал предпочтение парламентской республике перед президентской («Независимая газета». 25.03.1993).

И тогда ответсек «Иностранной литературы» Григорий Чхартишвили (впоследствии писатель Б.Акунин) организовал письмо в газету «Известия», которое удостоверяло идейное размежевание некоторых сотрудников с главным редактором и их лояльность президенту Ельцину…

Владимир Лакшин умер вскоре после этого, 26 июля 1993 года, внезапно. Утешает, что смерть была лёгкой. И что он не увидел, как расстреливают Белый дом, нещадно попирая все законы — и юридические, и нравственные.

Фото Юрий Иванов/РИА Новости