Культура
28 ноября 2015 13:23

Другой бог Александра Блока — Aut deus, aut natura

К 135-летию певца революционной юности «с нимбом вокруг лица»

1198
Великий русский поэт Александр Блок (1880-1921 гг.).
Великий русский поэт Александр Блок (1880−1921 гг.). (Фото: Репродукция ТАСС из журнала «Звезда», 1980 год.)

Боги, когда они любят,

Замыкающие в меру трепет вселенной,

Как Пушкин жар любви горничной Волконского.

Хлебников.

Нового бога, впрочем, и новую Россию искали все художники той непростой эпохи. Упомянутый Хлебников откапывал в водоворотах грёз по-своему: «Это шествуют творяне, заменивши д на т, Ладомира соборяне с Трудомиром на шесте». Блок — по-своему. Как ни странно, никто из них так и не нашёл — по воле рока господь оставался прежним, традиционным.

Например, по поводу окончания поэмы «Двенадцать», по-хлебниковски пронизанной числовой и космической символикой, Блок писал в дневнике: «Что Христос идёт перед ними — несомненно. Дело не в том, что „достойны ли они Его“, а страшно, что опять Он с ними, и другого пока нет, а надо Другого».

Отсутствие по непонятным причинам иного, «доброго» Отца небесного навевает жуткий трепет — «мелкую дрожь». Потому что рядом, во главе угла снова Тот, единственный, сакраментальный. Но, к несчастью, недостойный — чувствуете, как «дрожь» институционально близка дню сегодняшнему? Близка собственно невозможностью заполнить образовавшихся в нынешнем народном сознании нравственных пустот в попытках воссоздать единственно верную дорогу: истинную точку зрения на социально-общественные явления. Как непривычно каверзно противоречат «тщетным» наслоениям событий наши привычные идолы — для каждого, конечно, свои, национальные, поколенческие etc.

Это катастрофическое обрушение моральных законов сущего. Где горестное воззвание к Божьей матери уже не «утолит моих печалей», — а лишь токмо дальше отбрасывает-отдаляет «нормальную» Россию от России сегодняшней: «За Чёрное море, за море Белое»…

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

В целом, есенинская поэтическая, художественническая «Россиюшка» начала XX в., этапа постоянного ожидания «неслыханных мятежей», наиболее близка к современной её ипостаси именно у Блока: «Налимы, видя отражение луны на льду, присасываются ко льду снизу и сосут: прососали, а луна убежала в небо. Налиму выплеснуться до луны…» — отмечает Блок в 1918-м, после года восторгов, прозревая. Каясь.

До субстанционально решающего 2018-го осталось всего ничего. Так же, однако, как до скорого столетия Октябрьского революционного переворота. Там — присосёмся, словно налимы, к долгожданному льду и… Тресь! — луна опять ускользнет на небо. И всё останется по-прежнему. Или хуже. Или наконец лучше.

Предвестием «Святого воскресения» учителя-«демона» — Гоголя — торжественно звучат над «мировою чепухою» блоковские пасхальные колокола. Благостно призывая к забвению всех несправедливостей мира. Противопоставляя гоголевским, канувшим в лету реакционным «абстракциям», — антропологический идеал человека-демократа. Сотворившего из «невоплощённых призраков» петербургских ледяных туманов мифологический алмаз — «чёрный бриллиант» нового века: Vita Nuova.

Разные боги, разные мировоззрения, разные смыслы запоздалых, в общем-то, откровений. Но запоздалых не для художника — тут границ нет, — для навсегда «упущенной» в безвременье России.

Непримиримость раннего Блока к бесчеловечию столыпинской власти компенсировалась тогда утопическим стремлением объяснить отечественный капитализм воздействием заграницы. Где «по-плохому» буржуйский Запад отчётливо выступает рьяным антагонистом «хорошего» русского монархизма-максимализма — с толстовско-патриархальными идеалами и национально-психологическими почвенническими антитезами Достоевского.

И вот тут-то я ищу причину этой «разности» — этого уже поздне-блоковского inferno, — «страшно!» Оттого что наш старый проверенный русский Бог опять не с нами и не здесь. А там и с теми, кто пулей палит в кондовую «избяно-толстозадую» Россиюшку, Святую Русь: «Эх, эх, без креста!».

Основание вопроса вроде бы ясно и понятно.

Вначале: демократические устремления литературы Золотого века в придачу с идеалами не искажённого коллективной сущностью человека.

Второе, евангелистское: «Се — человек». В значении нас как «Сынов Человеческих». У Блока трансформирующегося в значение парадоксальной злокозненности, эпигонства: «Я — человек». Далее плавно перетекающее в «кощунство» из эпиграфа данной статьи: «невоскресший Христос» — это Я и есть (!). Тут Блок уже почти совпадает со словами Вершителя о христианах: «Он весь дитя добра и света». Вменяя затем Христу бунтарское, личностное: «Он весь — свободы торжество». Вконец соединяя Его… с собой. (Что мог позволить только Блок! — не зря ему восхищённо «кланялись» многие литературные вороги той поры.)

Одновременно по-карамазовски пробуждаясь и непрестанно борясь с самим собой — Христом и «смиренным я — человеком» — в одном лице. Наполняя содержание произведений темой невыносимой тоски «эсхатологических чаяний» — изображением сложного, консистентного (в мистическом духе соловьёвских утопии «синтеза» и «поэзии нонсенса», явно повлиявших на Блока) образа преисподней как Дома, выкрученного наизнанку. Перевёрнутого в дьявольские подземелья смыслов: «Разве этот дом — дом в самом деле?» …Так и не поднявшись до «стихийного материализма» Толстого. Правда, переплюнув последнего в предвидении ужаса разгорающегося «огня» народной мести. Что вовсе не удивительно: этика Блока революционна. Толстого — антиреволюционна.

С мощными пушкинскими историческими гармониями построений — сквозь «шумное поколение» антиподов сороковых годов — через утилитарную непробиваемость нигилизма «шестидесятников». Вооружившись метафизикой толстовского демократизма, Блок рьяно вгрызается в адскую твердь субъективных ассоциаций внешнего мира и, заметённый бесами, — «вихрями снежными над бездной», — то неистово «строит белый снежный крест», сиречь внутреннюю церковь, то разрушает. Тем самым прощаясь, развенчивая и преодолевая силу притяжения первого своего бога, напоминающего дьявола, — соблазны декаданса.

Конфронтируя классиков литературы, «гениальной путаницы» 19 века, — с исконно хаотичной реальностью, — Блок приговаривает мир к космическому заключению в оковы «чёрного хаоса»: «психология — бесконечна, душа — безумна, воздух — чёрный». — Монтируя меж собою Гоголя с Достоевским, Канта с Вл. Соловьёвым, Стринберга и Ницше, Толстого с Пушкиным, он, — рискуя, — рисует, лепит действительность из нагромождения энигматических кантовских антиномий — знамений «неслыханных перемен». Люто ненавидит старые неуязвимые призраки феодализма, — но буржуазную цивилизацию ненавидит ещё больше.

Антибуржуазный — вплоть до постславянофильства, до специфического национализма, — утверждая бескорыстное служение народу непреложной целью искусства, к тому же «обожжённый» диалектической сложностью истории культуры во время творчески значимой итальянской поездки, Блок… боится на самом деле и жизни, и этого «своего» народа: «забитых существ неизвестных пород». И воровства, и варварства, и наглости-безбожия. Беспрецедентного безделья-веселья под «игом лени», мещанства наконец: «Я имею право спросить, — по-пушкински абстрагируется он в некое условное „я“, — какое имеют право говорить о гибели человечества, когда Иван Иваныч здоров, „доволен собой, своим обедом и женой“»…

Сходственно пугал и одномоментно притягивал-заманивал Блока разбитной бакунинский бог анархизма — с иррелигиозными формулами наподобие «человек свободен, следовательно бога нет»: «Можно было бы разве лишь исторически пытаться доказать, что мистики не были анархистами, ни особенно анархисты мистиками», — читаем у Вяч. Иванова. Пытавшегося угодливо соединить каббалистический пафос с настроениями борьбы и бунта начала XX в. Хотя и почвеннического догматизма Иванова, сформированного в размышлениях о фатальных, глубинно русских корнях анархизма, Блок чурался: «…чувствую уже, как хотят выскоблить что-то из меня операционным ножичком», — отказывается-отворачивается от мистического бога тоже.

«Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать»

Эту пушкинскую фразу Блок трансформирует в собственную: «Мир прекрасен и в отчаянии — противоречия в этом нет».

Он бы и готов сделать Пушкина «другим» богом, да, упившись в интимной лирике мелодическими соблазнами и чудом ощущения красот бытия и микрокосма — «глаза, опущенные скромно»…, — упирается в непреодолимую даже Пушкиным стену безнравственных утопий «страшного мира». Которую не преодолеть, «взмахнув крылом». И где в помине не было и нет таких любимых Александром Сергеевичем обителей «трудов и чистых нег».

Эту невероятную трагедию кощунства и святотатства, в «страсти и ярости» разверзшуюся перед Блоком, не в силах объять, объяснить бог Пушкина. Невзирая на то, что имя Пушкина, анализ его наследия и аллюзии на него с избытком «переполняют» чашу блоковской публицистики и лирики. Подобно, скажем, пронизывающему творчество Б. символическому интертексту спящей царевны с грядущим подвигом её неминуемого избавления: «кто меч скуёт?».

Предчувствуя неизбежность «русского бунта» со всеми вытекающими, Блок, высоко ценивший фактор движения как такового, — бег без продыху, — на первое место неизменно ставит тему жёсткого разрыва-отказа, ухода из дома-«родного пепелища» (перекликаясь с Достоевским, у которого дом, унесённый наводнением, сменяется катастрофой, ставшей потом рутиной) — по идеализированной несуществующей дороге в новый век «акций, рент и облигаций».

Далее — тема вечного боя, где «покой нам только снится» и «есть упоение в бою». Подходя к предоктябрьскому и следом октябрьскому периодам сочинительства с тотальным пониманием-мироощущением патерналистского рывка вперёд. Причём рывка, — неотвратимо связанного с пантеистическим понятием возвращения назад, к истокам, в некрасовскую «глубину» — широчайшему наследию прошлого и неоспариваемым культурным ценностям. Из чего, в принципе, и складывается общемировой, всечеловеческий исторический путь. Опыт. Сейчас бы сказали — тренд. Что вроде бы и должно обернуться фундаментом культурной политики послереволюционной России.

И что, разумеется, не произошло. А превратилось в мещанскую похлёбку — «биржёвку» футуристической «брани» со сбрасыванием традиций с «парохода современности». И во всесильный Пролеткульт «варварских масс». Нещадно сбросивший, в свою очередь, с парохода современности и сам футуризм: «Человек — животное. В нём сквозят черты чрезвычайной жестокости, как будто не человеческой, а животной, и черты первобытной нежности — тоже как будто не человеческой, а растительной. Всё это — временные личины, маски…».

«…ай да Парнасс! Ай да честная компания!»

Идеалы безграничной независимости всегда превалировали у Блока над представлениями о необходимости нравственных догм: «…я сам свою жизнь сотворю, и сам свою жизнь погублю». Именно так, под хоругвью с огромной надписью «Судьба» — знаменем некого этического релятивизма — живописнейшая, яркая индивидуальность Блока в ореоле «вольной воли» органически сливается с образом народа.

Может, настоящий бог имманентно пребывает здесь, «на полотне» людских толп и судеб? — спрашиваю я: «…красота этих женственных ликов! Эти гордые взоры мужчин!» — пафосно превозносит он уличных цыган и цыганок с «быстрыми, смуглыми руками». Всё дальше и дальше уходя от «Истины и Добра» Прекрасных Дам. Ставя многогранный и многоликий вопрос вопросов ребром: одна сторона — страдание и смерть; другая — свобода и «пьяная» картинность вольной, в частности цыганской, жизни. Превращая доподлинно народный мир — в эротический миф совокуплений радостного веселья, колоритных личностей и впечатлений. В противовес тоскливому прозябанию под тенью «Люциферова крыла» — в унынии, болезнях, пренебрежении: «И сыпали шутки, визжали с телег. И рядом тащился с кульком человек».

Поддакивая молодому Горькому, — в лице Макара Чудры осмеявшего такого же, как у Блока, умирающего тщедушного мещанина — «человека с кульком». Сглаживая, эстетизируя прикосновение к гробу ликующими песнями, цыганскими «плясками смерти».

В раздумьях о величии «маленького и могучего» лирического персонажа, нагнутого «позорным строем» и всенепременно достойного счастья, — Блок подспудно вторит Добролюбову, Успенскому, Горькому. Увлекающих его в «страстный грех» погони за скрывающимся в «дождевых туманах» клубком демократических ценностей.

И вот уже великолепная, пламенная и сильная царица-Русь, презирающая слабость и безволие, в облике кафе-шантанной певицы Фаины из «Песни Судьбы», прискорбно кричит матери-земле: «Родимая! Бури! Бури!» — в неутолённой жажде, потребности полнокровной жизни.

Она — мечта поэта о коренном, конститутивном преображении страны. Она — поёт пошленькие «общедоступные» куплеты. Она — противопоставление «настоящего» русского народа «неизвестной» толпе. Она, — не зная истинных путей, — изменяет всуе Жениху с ненавистным Спутником. Она и есть блоковская Русь.

Но снова не блоковский бог.

…"Вам не понять Фаину, — говорит герой из упомянутой поэмы, передавая нам, будущим потомкам, эстафету драматического генезиса редупликации протеста, богоборчества и богоотступничества двадцатого столетия.

«Нам не понять Россию», — резюмирую я, нынешний, «бездыханно» очарованный Блоком: «Заветы юношам и девам: презренье созревает гневом».

Блок-поэт отчётливо видит: гуманизм «природного естества», свойственный демократам-материалистам с их метафизической нормативностью, обнаружил вдруг крайнюю наивность и фактологическую нежизненность в бешеном кручении истории — диалектике форм общественного сознания. Покрытых флёром «дымносизого обмана», — в ущерб «негодованию», «возмездию» и «угрюмству». Во славу дьявольским противоречиям, противоречиям… визионера-Блока, наблюдателя. Участника «яркого пламени» событий: «Так вот куда нас привели века возвышенных, возвышенных мечтаний?..» — отвечает он на мой «вопрос вопросов» своим.

Отнюдь не ставя в повествовании финальной точки, — замедлив бег, шаг. Ведь ничего ещё не кончено. Благодарно прислушавшись к ночной тишине… По-новому окинув взглядом снежные улицы. Даль запушённого метелью сада. И дым костра, и предрассветное небо.


Примечание:

В заглавии текста: Aut deus, aut natura (лат.) — формула Фейербаха «Или бог, или природа» — в противовес формуле Спинозы «Бог, то есть природа»: Deus sive natura.

Последние новости
Цитаты
Вячеслав Тетёкин

Политик, общественный деятель, КПРФ

Дмитрий Солонников

Директор Института современного государственного развития

Алексей Пушков

Общественный деятель, председатель Комиссии Совета Федерации по информационной политике

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня