В голубом плену

Александр Твардовский, подписывая к публикации в новомирском номере (январском, 1963 года) «Матренин двор» Солженицына, говорил: «Вот теперь пусть судят. Там — тема. Здесь — литература».

«Там» — имелся в виду «Один день Ивана Денисовича», а тема была, понятно, лагерной.

На самом деле чуть ли не наоборот: «Иван Денисович» гораздо совершенней в литературном смысле, в нем ощущается близкое знакомство со школами и штудиями 10-х-20-х годов — сказовой манерой, остранением и даже ритмической прозой. Тогда как «Матренин двор» восходит к скучным урокам литературных передвижников конца XIX века, в диапазоне от Глеба Успенского до Владимира Короленко.

Твардовский, впрочем, угадал главное — свой эстетический идеал Солженицын нашел в народнических публицистах с их лубочным реализмом, а никак не в революционных 20-х.

А еще опытный редактор Твардовский понимал, что в русской словесности тема всегда будет выше литературы. Сколь бы замечательной не казалась последняя.

Питерская писательница Ольга Погодина-Кузмина рискует остаться в литературе автором одной темы — голубой. Главные герои ее романов («Адамово яблоко» и «Власть мертвых») — геи. Точнее, бисексуалы (подчас вынужденные), но большинству русскоязычных читателей не до тонкостей.

И только после этой констатации можно спорить и клокотать, что книги Погодиной-Кузминой — вовсе не «про п*дорасов в хорошем смысле». А про любовь. Про большие дела в бизнесе и о семейных кланах. О коррупции во власти, распаде в семье и онтологической связи этих процессов. О столицах и провинции, где Москве оппонирует Питер, а Тверь парадоксально продолжается Сицилией. О временах-нравах и призерах тараканьих бегов, подменивших настоящее и подлинное.

Ольга, впрочем, читателя провоцирует сознательно: мир ее прозы изначально деформирован диктатурой цвета. Это не этюд в голубых тонах, а целое полотно, многослойное и густонаселенное, но сделанное в едином колоре. Тут не только главные герои-любовники или стайки моделек обоих полов — пестрые, пьяненькие и нелепые, но и знаменитый политик вовсе не вдруг — сексуальный девиант, а питерские бизнесмены демонстрируют свою двуствольность как охотничьи трофеи, я уж не говорю о международных авантюристах и балетоманах (один из которых неожиданно напоминает миллионера Скуперфильда из «Незнайки на Луне»).

Даже натуралы, каковые среди персонажей Погодиной-Кузминой изредка попадаются (сын главного героя — Максим), пребывают как будто в голубом плену, вяло пытаясь отстоять какую-никакую сексуальную автономию. А уж про то, что гетеросексуалы в романах Ольги являются «меньшинством», и говорить нечего.

Взрывной эффект достигается соединением голубой темы, точнее, ее диктата с традиционностью, классичностью, «романностью» текстов писательницы.

Сам по себе прием не нов — так ли по форме авангарден «Эдичка», которого продвинутые нью-йоркские приятели автора, едва прочтя в рукописи, немедленно возвели к Достоевскому? Да и сам Федор Михайлович, надо полагать, производил на современников оглушительное впечатление прежде всего за счет подполья — внешнего и внутреннего — которое вдруг обретало официальный статус в привычных уже публике романных форматах…

Легче всего объяснить манеру Ольги стремлением к эпатажу — есть, безусловно, и он, вечно эрегированный, как реклама секс-шопа. Однако мне кажется, феноменология ее вещей в другом — сексуальная девиация (ну вот так, по старинке, назовем «гомосексуализм», не «мужеложеством» же звать), возведенная в фабульный абсолют, для Ольги Погодиной-Кузминой — прежде всего метафора смутных (скорее, от слова «муть», нежели «смута») времен. Страны, окончательно сорвавшейся с резьбы, и ее людей, которые вдруг обнаружили себя потерявшими всякую, вплоть до сексуальной, идентичность.

Собственно, провокативность еще не делает из текстов Погодиной-Кузминой литературы. Однако у эпатажа есть обратная сторона — стыд; и вечный, неотступный мотив стыда как раз и придает этой прозе самое глубокое измерение.

Лыко в ту же строку — ощутимый, но почти неслышный эротизм — Ольга с гордостью заявляет, что «умеет писать эротику». Гордость законная — хорошо написанную эротическую сцену в русской прозе встретить куда труднее, чем законченную философскую систему. Притом что именно русские сочинители, как ничьи другие, любят рассуждать и теоретизировать, как надо правильно писать «про это». Скатываясь чаще всего, однако, даже не в артхаусное, а в архаичное порно а-ля «лука мудищев», или же в невнятные забалтывания, которые, тоже не без гордости, возводятся в приём. Здесь и, как ни странно, рядом с Погодиной-Кузминой можно поставить Захара Прилепина «Черной обезьяны»; Захар добивается потребного эффекта точной расстановкой нужных слов, Ольга — выводя на первое место органы чувств вместо органов пола.

Тут, кстати, один из парадоксов родной словесности — эротика у нас единственная сфера, где у жизни тела — явный приоритет над томлением духа.

…Стыд, собственно, и сделался фабульным мотором романа «Власть мертвых». Героев, сорванных с резьбы, повлекло по свету. Харизматичный коммерс Георгий Измайлов выбирается из тюрьмы и отправляется на теплые моря, не столько «по бизнесу», сколько в погоне за незабываемым молодым любовником Игорем Воеводиным.

(Кстати, есть что-то очень крепкое и трогательное, из русского XIX века, в том, что персонажи Погодиной-Кузминой имеют полные имена и фамилии, определенные занятия и прошлое, с его людьми и деталями — и на этом фоне их всеобщее no future выглядит плотнее, убедительнее и страшнее).

Юноша Игорь — материализованное наваждение, сексуальное облако в штанах — бегает по Европе — не то от сицилийских карабинеров, не то от русских криминалов, не то от Георгия, а скорее от себя самого. Сын Георгия — Максим — совершает сентиментальное путешествие к бывшей подруге в Тверь, и этот романный кам-бэк, с его почти потусторонними персонажами, — самый пронзительный в романе. На самом деле, герои не путешествуют, а нарезают петли собственных судеб, явно приближая момент превращения петли в удавку…

Словом, road movie — и не по-гейски, а по-русски.

Последний термин не случаен — проза Ольги Погодиной-Кузминой абсолютно кинематографична, а случись реальная перспектива сделать фильм и с учетом романной географии — так и высокобюджетна. Для драматурга и сценариста по основной профессии — это вполне естественно. Однако разговор о киношных перспективах и достоинствах — как правило, продолжение разговора о недостатках прозы. В свое время, будучи членом Большого жюри Нацбеста и рецензируя роман «Адамово яблоко», я попенял Ольге на лобовое, именно по-сценарному ходульное, решение некоторых сцен. На театральность диалогов и сюжетных линий. Вроде такой: появись на подиуме красавец-гей, рядом в сауне тут же обнаружится его вечный спутник — русский криминал, обязательно вор в законе и непременно из Ростова…

Во «Власти мертвых» сценарная инерция преодолена: диалоги безупречны, а криминальная линия даже не так выправлена, как спародирована…

В этой связи возникает естественный вопрос о ранжире двух романов — не по хронологии, а качеству. Где приквел, и что — сиквел. Может, по гамбургскому и неплохо, что роман «Адамово яблоко» прошумел так скромно — ибо «Власть мертвых», являющаяся прямым продолжением «АЯ», гораздо сильнее и совершеннее. Редчайший, надо сказать, случай, когда сиквел получается на порядок мощней, но строго говоря, «Адамово яблоко» и «Власть мертвых» — это, конечно, один роман, и выпустить их под одной обложкой было бы самым удачным издательским решением.

Роман «Власть мертвых» в статусе рукописи уже достиг степеней известных — попал в шорт-лист Нацбеста-2013. И тут возникает свежий сюжет — проверки членов Малого жюри не столько на толерантность, сколько на вшивость. То есть, даже «тараканность», от тараканов в голове…

(Тут я, в манере Ольги Погодиной-Кузьминой, намеренно занимаюсь провокациями; фавориты гонки очевидны — Максим Кантор и Евгений Водолазкин с достойнейшими романами «Красный свет» и «Лавр» соответственно).

Напомню, «Адамово яблоко» выдвигалось на Нацбест-2012 и вполне заслуживало шорт-листа, но даже я, входивший в тот сезон в Большое нацбестовское жюри, при расстановке баллов, поколебавшись, «Адамово яблоко» отвел. Сработала многолетняя читательская любовь к Пелевину и понимание того, что «Немцы» Александра Терехова — главный роман года (он и стал фаворитом гонки). Однако, чего скрывать, шевелилась стрёмная мыслишка: а как будет воспринято (кем — не конкретизировалась почему-то), если я предпочту Пелевину роман «про геев»? Посещала она, боюсь, не одного меня: большинство коллег-рецензентов меня куда литературней и тусовочней…

…Ну, а вдруг и в кои веки, в нынешнем нацбестовском сезоне литература окажется значимее, чем тема?