Общество
15 декабря 2014 11:57

Узнал

Мне шесть лет, и я счастлив

4843
Узнал

У всех есть отец, а у некоторых — еще и отчим.

Я — из некоторых; когда мне было лет шесть, в моей жизни какое-то время существовал физик по имени Максим. Я мало что о нем помню — кроме того, что сам в свои шесть лет хотел стать физиком, и это значит, что мне с Максимом было хорошо.

Потом он из моей жизни пропал, а позже и вовсе уехал из СССР, так что я его больше не видел.

Нет, вру.

Год назад я был на Крите, а на Крите я был в городе Ханья, а в городе Ханья я был в офисе автопроката, а в офисе автопроката я ждал у стола, а за столом передо мной сидел уже немолодой, лет, наверное, под шестьдесят, усатый греческий дядька-клерк.

Сидел и бесконечно долго оформлял документы.

А пока он их оформлял, мы болтали с ним о чем-то совсем пустом, ну, о том, о чем всегда говорят люди, которые не знают родного языка друг друга, а уж если один из них и по-английски почти не говорит, в общем, все знают этот бессмысленный разговор: ду ю лайк Ханья? Оу, ю ноу, сач э вандерфул плэйс.

И вот настал момент, когда дядька-клерк закончил писать свои бумажки, и дал мне их на подпись, и встал из-за стола, и пора было сказать ему гудбай, да и двигаться вон из душной комнаты, к машине.

Но я не смог.

Я просто не смог сказать ему гудбай и уйти.

Мне почему-то обязательно нужно было остаться с ним — хоть на чуть-чуть.

Отчаянно вспоминая все самые простые, самые популярные английские слова, я поговорил с ним о погоде, о проклятой жаре. Поговорил о России, о том, как там холодно. Поговорил о туристах — о том, разбивают ли они машины в горах, и трудно ли с этих гор потом остатки машин вывозить. Поговорил даже о том, ездил ли куда-нибудь сам этот дядька-клерк в качестве туриста — да, ездил, но все больше в Азию.

Словом, стоя напротив него у стола, я перебрал все существующие на свете варианты бессмысленного разговора на плохом английском.

А уйти все равно не мог.

Что в нем было такого?

Самый обычный дядька — спокойный, усатый, очки еще, помню, висели у него на шнурке. И он даже не удивился, что давно уже все оформил, и минут двадцать прошло, а я все еще здесь.

Мало ли. Может, они, русские, все такие общительные.

Наконец, я нашел в себе силы выйти из комнаты и пойти к машине — но захватил и его с собой. Кажется, под тем предлогом, что он в багажнике и в салоне что-то важное мне покажет.

Хотя вероятнее, что и не было никакого предлога, а просто так бывает на свете, что когда ты не можешь остановиться, и говоришь, и говоришь с человеком, то как-то оно само собой так получается, что либо он идет за тобой в твою сторону, либо ты за ним.

Но большинство людей, сами того не осознавая, идут за кем-то в его сторону, когда этот кто-то — симпатичная девушка, например.

А в моем случае это был усатый греческий дядька из автопроката.

Мы уже подошли к маленькому автомобилю, ни в багажнике, ни в салоне которого не было, конечно, ничего важного.

Самое важное было то, что я должен был еще что-нибудь ему сказать, а я уже не знал — что.

Я постучал пальцами по багажнику, заглянул внутрь машины.

Он, по-прежнему ничему не удивляясь, вежливо стоял со мной, то поправляя очки, то откидывая их вниз на шнурке.

— Ханья. Сач э вандерфул плэйс, — с мучением в голосе сказал я.

— Оу йес, — все так же вежливо ответил он.

— Соу колд ин Раша. Сноу эвриуэар, — продолжил я идти по второму кругу.

— Итс интрестинг ту визит Раша, — механически откликнулся он, и в пятнадцатый раз поправил очки.

Нет, невозможно расстаться.

— Бат ю лайк Эйжа?

— Йес, ай лайк Эйжа.

Может быть, найти предлог, чтобы вернуться к нему в офис?

Например, вдруг передумать, не брать этот маленький автомобиль, а взять другой, подороже, и тогда он будет еще полчаса заполнять документы, а я буду с ним разговаривать про Раша и Эйжа.

Я был похож на наркомана, который, надвинув для идиотской конспирации шапку на глаза, часами вертится, вертится, вертится у аптеки и чего-то ждет.

Но в моем случае наркотиком был усатый греческий дядька из автопроката.

И все-таки я себя заставил.

Все-таки я сел в машину.

А он так и стоял рядом — вежливый, невозмутимый, со своим шнурком.

— Ай лайк Ханья! — так, как будто бы это была свежая новость, попрощался я с ним.

Не помню, что он мне ответил. Должно быть, про Раша и сноу.

И все закончилось.

И я уже ехал в какие-то ненужные мне, в сущности, горы, откуда — если случится авария, — меня еще неизвестно каким образом будут потом доставать.

А нужно мне было только одно — остаться в этом душном, во всех отношениях невыразительном автопрокате, и говорить о…

Господи, да какая разница.

Потому что греческий дядька-клерк — это был мой отчим Максим, тот самый физик, вроде бы прочно забытый, но нет, память человеческая так устроена, что она легко, в одно мгновение, может извлечь из самого пыльного, самого запаутиненного сундука то, что положено было туда давным-давно, я ведь даже лица его, Максима, каким он был в мои шесть, не помнил, и не мог сказать, что именно в дядькином образе меня отбросило в детство, я просто знал, что этот клерк — это и есть Максим, каким он был тогда, или, во всяком случае, между ними есть явная и прямая связь, а какая — ведь вряд ли очки на шнурке? — я не знал.

Господи, да какая разница.

Я узнал его.

Я говорил с ним.

Сач э вандерфул плэйс.

Сач э вандерфул плэйс.


Фото: Robert Harding/ Globallookpress

Последние новости
Цитаты
Михаил Делягин

Доктор экономических наук, член РАЕН, публицист

Владислав Шурыгин

Военный публицист, постоянный член Изборского клуба

Андрей Коновал

Сопредседатель профсоюза работников здравоохранения «Действие»

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня