Один год без Александра Исаевича

О смерти Александра Исаевича Солженицына стало известно 4 августа 2008 года. Скончался он накануне, за пятнадцать минут до полуночи, от острой сердечной недостаточности. К этому времени Солженицын считался национальным достоянием, живым классиком, святым — он жил затворником, почти не давал интервью, но его слова ждали.

В постперестроечной России безусловных авторитетов не осталось, значимость того, что говорил Солженицын, от этого возросла. Ельцинских наград он не принимал, а то, что делал Путин, приветствовал. Оно и неудивительно: Александр Исаевич не был ни либералом, ни демократом. Еще в «Письме вождям советского союза» он говорил о том, что Россия нуждается в авторитарной власти.

Идеальный авторитаризм Солженицына имеет небольшое отношение к сегодняшней жизни, с ее тотальной коррупцией и общей деморализацией — ничего подобного автор написанного в начале семидесятых «Письма…» себе не представлял. Но усталый, тяжко больной человек, едва не ставший свидетелем окончательного крушения страны, был благодарен новой власти за главное: порядок восстановлен, Россия живет как национальное государство. Об этом Солженицын мечтал еще при СССР: идеология путинской России, и четко сформулированная, и непроговоренная внятно, многим обязана его работам.

В судьбе Солженицына есть нечто сверхчеловеческое. Война, лагерь (пусть и не такой страшный, как, к примеру, у Варлаама Шаламова), ссылка, рак… Он победил страшную болезнь, прорвался к читателям, прославился, противостоял еще вполне крепкой советской власти. Писателю удалось нанести ей страшные удары: «Архипелаг ГУЛАГ» подорвал репутацию СССР среди западной общественности, стал одним из знамен диссидентского движения.

Судьбу Солженицына обсуждало Политбюро, о нем спорили Брежнев и Андропов. Плохо выходило по всякому: вышлешь его из страны — он развернет пропаганду на Западе. Осудишь и сошлешь — превратится в мученика, резонанс окажется еще хуже. Щелоков предлагал прикормить писателя, превратить его в друга советской власти, и это многое говорит о духовном и интеллектуальном уровне насквозь коррумпированного министра внутренних дел.

Приручить Солженицына было нельзя, он ненавидел эту власть люто и страстно. Будущий помощник Горбачева Черняев, в брежневские годы замзавсектора ЦК, в середине семидесятых писал в своих дневниках, что его ненависть носит классовый характер.

Большевики не зря выпалывали «бывших» до седьмого колена: в генах сына дослужившегося до царского офицера крестьянина, внука владельца богатой экономии и впрямь жила память о пошедшей прахом другой России. Умноженная на сильный характер, бесстрашие и немереную гордыню, она дала страшное для советской власти сочетание.

К Солженицыну относились как к писателю, но он, скорее, был пророком — ему в высшей степени была присуща вера в то, что слово способно изменить мир.

Солженицын изобретал свой собственный язык, насыщая его странными оборотами и архаизмами. Он предсказывал будущее, говорил о грядущей войне с Китаем, о крахе техногенной цивилизации, и в его пророчествах гремела библейская медь.

«…Я — на тебя! Говорит Господь Саваоф. И сожгу в дыму колесницы твои, и меч пожрет львят твоих, и истреблю с земли добычу твою…»

Книга видений пророка Наума, вещавшего о скором крахе Ниневии, живо напоминает пророчества Солженицына: «Часы коммунизма — свое отбили. Но постройка еще не рухнула. И как бы нам, вместо освобождения, не расплющиться под его развалинами».

Правы оказались оба пророка: Ниневию действительно разорили, развалины коммунизма и в самом деле нас расплющили. То, что вместе с Советским Союзом уйдет и важная часть российского имперского наследия Солженицын никак не предполагал. Он хотел, чтобы страна погрузилась в себя и занялась лечением застарелых язв, но скукожившаяся, урезанная до границ XVII века Россия начала саморазрушаться — до тех пор, пока ее не подморозил Путин.

Недавно вдова писателя Наталья Дмитриевна Солженицына предложила изучать в школах адаптированные, сокращенные произведения писателя. Косвенным образом, не обозначая проблему прямо, она затронула важную тему — в наши дни Солженицына не читают. Его книги не покупают, новый читатель не знает ни «Красного колеса», ни «Архипелага ГУЛАГ».

Имя — живо, репутация — бесспорна, но как явление литературной жизни их автор сегодня не существует. Можно, конечно, списать это на не оставляющую сил и времени для чтения жизнь, можно посетовать на неразборчивость нового «образованного класса», предпочитающего великому писателю Бегбедера и Минаева. А можно предположить, что дело, все-таки, в другом.

«Один день Ивана Денисовича» и «Матренин двор» — гениальная проза, находящаяся на уровне лучших произведений Льва Толстого. Поздний Солженицын проходит по другому ведомству, он поставил свой дар на службу гневу, и, отчасти, великой гордыни. Каждая книга — камень в гробницу ненавистной советской власти, попутно он изобретает новый, полный архаизмов язык. Живы ли эти произведения сейчас, когда от ненавистной власти остались лишь воспоминания? Будет ли продолжение у заложенной Солженицыным языковой традиции? Ответ мы получим, отнюдь, не сегодня.

А политические идеи Солженицына проверяет сама сегодняшняя реальность, то, что Путин блюдет властную вертикаль, часто цитирует любимых писателем философов, Булгакова и Ильина, а глава РЖД собирался переименовать Ленинградский вокзал в Николаевский и построить на его территории храм. Солженицын свято верил в то, что авторитарные традиции императорской России могут быть плодотворны в наши дни, и дай Бог, чтобы он не ошибался.

Если Ниневия зашатается, плохо придется всем.

Фото [*]