Общество
25 августа 2015 12:22

Кенотафы помнят и зовут

Дмитрий Ольшанский о новом похоронном обряде

6022
Кенотафы помнят и зовут
Фото: Сергей Киселев/ Коммерсантъ

Светочка лежит на пятидесятом километре дороге из Шарьи в Устюг — за глубокой канавой, на самой границе с непроходимым, сказочным лесом.

Светочка была спортсменка.

И пусть она и не выиграла чемпионат области по художественной гимнастике, только четвертое место, но пахала она как толкатель ядра.

Всех собери, всем будь почти что тренером вместо тренера-алкаша, всех привези и отвези на своей машине — спасибо папе, что подарил.

Или уже не спасибо.

Ведь отвозя свою сборную домой, Светочка нечаянно заснула — есть же такое простое свойство у человека, что он засыпает, когда очень хочется спать, — и теперь уже спит тем особым, без пробуждения, глубоким сном, какой начинается на пятидесятом километре шарьинской трассы, когда скорость сильно за сто, — и уже не кончается никогда.

Ей поставили высокий крест.

Сергей Алексеевич, оставшийся на дороге из Егорьевска в Спас-Клепики, вовсе не был из тех водителей, что выжимают «Формулу-1» на снегу и под дождем, и вихляются, обгоняя буквально всех перед собой, от одной обочины до другой.

Сергей Алексеевич никогда не стремился выскочить из-за фуры любой ценой, и обязательно прямо сейчас, и уж точно Сергей Алексеевич не гнал на красный — вопреки камерам, вопреки близости ДПС-ников, вопреки жизни и смерти.

Сергей Алексеевич ездил медленно, максимум восемьдесят, и к тому же справа от него всегда сидела жена и пилила его, что он плохо видит, что он плохо водит, что он лихачит, что ему даже вилку и нож в руки опасно давать.

Словом, Сергей Алексеевич не рисковал, когда ехал в Спас-Клепики.

Но зато рисковал тот, другой — тот, что ехал в Егорьевск.

И теперь у Сергея Алексеевича с женой на том месте цветы и венки — каждый год дочка привозит.

Ну а Даша просто любила своего мальчика — я уже забыл, как его звали, но он был высокий такой, и кудрявый, и как такого не полюбить?

И раз уж Даша любила мальчика, а сам мальчик, честно сказать, больше любил свой мотоцикл, чем Дашу, — она всегда пыталась поехать куда-нибудь с ним.

Любил бы он Дашу сильнее, чем мотоцикл — вряд ли бы ей это было так интересно, возможно, ее бы и вовсе не интересовала вся эта сомнительная романтика, но когда нас не любят, ну или любят, но на два пальчика, немножко, слегка, — нам же всегда хочется-хочется и надо-надо?

Вот так и у Даши.

Ей надо-надо было на мотоцикле.

И хотя мы не знаем, чего так хотелось-хотелось и что надо-надо было тому скоту, что на страшной скорости несся по встречке в сторону Углича навстречу Даше с ее кудрявым, его так никогда и не поймали, того скота, но зато точно известно, что после того, как кудрявый погиб, а он погиб сразу, и Даша какое-то время еще жила в скорой, а потом все-таки ушла за ним, — в общем, что после этого у них один крест на двоих — это точно.

И в этот момент надо бы возразить, что на самом деле все эти люди не лежат там, на дорогах, на тех обочинах и в тех канавах, на краю леса и в поле, и на берегах тихих рек.

У всех этих людей есть свои официальные могилы, где они, назовем это так, прописаны, а эти знаки, эти кресты и камни на трассах — всего лишь напоминание о том, где и как они умерли, кенотафы, и только.

Пусть так.

В конце концов, если почти у каждой русской семьи есть и квартира, и дача, куда живые перемещаются время от времени, то почему русские мертвые не могут иметь две могилы — одну наподобие места постоянной прописки, а другую — там, где все случилось, в том месте, куда, может быть, тоже хочется на какое-то время переместиться.

На какое-то время перелететь.

Но важнее другое.

Напоминание.

Это аккуратное слово, звучащее так, слово бы кто-то очень быстро, как белка, пробежал по согласным «н», «п», «м», «н», снова «н».

Пробежал и затих. И вроде бы нет его больше.

Но что-то о нем напоминает.

Например, кенотаф.

Бесконечное, вязкое, грустное, и от сих до сих вроде бы освоенное только государством, с его «Сбербанком», и еще телефонным автоматом, одиноко торчащим посреди мертвой деревни, — пустое русское пространство густо заселяется кенотафами, тысячами напоминаний об отдельной жизни, которая шла себе, шла, и даже бежала, как белка, а потом кончилась прямо здесь, возле той сосны, у того озера, а чаще всего — на неприметном каком-нибудь километре, где нет ничего, кроме дороги и редкого грохота, в сущности, нигде, но теперь уже — на отмеченном, собственном островке пустоты, где стоит крест или камень, и где так хочется притормозить, и подойти, постоять, и запомнить того, кто здесь был.

Кто здесь есть.

Последние новости
Цитаты
Герман Садулаев

Писатель, член КПРФ

Денис Ильин

Директор Агентства по туризму Ульяновской области

Александр Абрамов

Главный аналитик Банка «Солидарность»

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня