Русскую семью лишили родины на следующие полвека — и никто не знает, за что

Эту историю, на самом деле очень типичную в ходе конфликта на Украине, поведала российская правозащитница Мария Архипова. К слову, ни разу не иноагент. Просто неравнодушный человек, с болью в сердце за судьбы людей. Так что известно о семье молодых людей с детьми, которым не удается вернуться на Родину?

В марте 2022 года Яна и Вадим уезжали не «в Европу». Они бежали от взрывов и выстрелов. Из поселка Мангуш, где дом перестал быть домом, а воздух пах гарью и страхом. Родители остались по другую сторону границы. И все были уверены: эта разлука — временная. Переждать и вернуться.

Но вернуться не получилось. Родители получили российские паспорта. А Яне и Вадиму — выписали запрет. При попытке пересечь границу России Вадиму Василенко был закрыт въезд в нашу страну до 30 мая 2044 года — на двадцать лет жизни. 28-летней Яне Лыбе — на пятьдесят. На полвека.

Сейчас они обжалуют эти решения. Пишут запросы. Ждут заседаний суда. А параллельно — учат своих детей русскому языку в далёкой Швеции, чтобы не оборвалась окончательно связь со страной, которая разом отказалась от всех четверых.

«Мы уехали, потому что было страшно»

— Мы покинули наш Донбасс в марте 2022 года. Это не было продуманным решением, — рассказал глава семейства Вадим. — Это было выживание. В Мариуполе уже шли активные боевые действия. Когда вокруг все взрывается, ты думаешь только об одном: как бы спасти детей. Сыну было четыре, дочке исполнился год — и на следующий день, 29 марта, мы выехали из города. Не было уже света, газа, воды, тепла…

Магазины закрыты. Мороз — минус десять. Сперва мы переехали к знакомым в Крым и побыли у них пять дней. Когда искали, куда двинуться потом, у Вадима был опыт захода в шведский порт Гётеборг — на Украине он работал моряком, и их судно разгружалось там зимой. Швеция показалась очень красивой страной: камни, скалы, море — всё аккуратно и комфортно.

— Многие беженцы перебирались в Германию, но там большинство говорят на немецком, и это создавало препятствие для коммуникации и работы, — объясняет мужчина. — Мы с Яной слышали, что в Швеции, наоборот, предпочитают английский. Решили, что в целом это проще для жизни.

Условия понятнее, общество более открытое. Впечатления от страны остались хорошие. Конечно, мы не планировали оставаться навсегда… В 2022 в Швеции семья получила временную защиту. Это был единственный способ легально находиться в безопасности.

«Я рискнул первым»

— 12 мая 2024-го года я прилетел в Шереметьево. Это единственный пункт пограничного контроля, через который в Россию сейчас могут попасть украинцы, — рассказывает Вадим. — Летел с пересадкой в Армении. В Шереметьево меня поставили в отдельную очередь. Я понял, что она специально для граждан Украины.

Телефон у меня забрали сразу, видимо, для проверки его содержимого, отпечатки пальцев сняли, анкеты заполнил — куда еду, к кому, зачем. Со мной представители спецслужб разговаривали нормально, по-дружески. Я всё объяснил: родители в России, еду к ним. Никакой агрессии не было или претензий, почему в 2022 мы оказались в Европе.

Мне показалось, что они вошли в наше положение. И всё равно в конце мне выдали отказ. Авиабилет обратно мне купили за российский счет.

Юристы в сети объяснили, что подобный отказ был «в моменте», он ничего не означает и можно попробовать опять. Тогда было принято решение — лететь всем вместе, чтобы показать, что есть маленькие дети, что молодая семья хочет жить в России.

В сентябре 2024 года они снова собрались в Москву. На этот раз вчетвером. Два дня дороги из Швеции. Измученные дети Илья и Аня заснули в коридорах аэропорта.

«Мужа увели. Мне дали анкету»

— В Шереметьево Вадима забрали от нас сразу. Через пять минут он уже вышел с бумажкой — запрет на въезд на 20 лет. Его увели, — рассказывает Ева. — Я осталась одна с детьми. Мне тоже дали анкету. Потом вызвали на разговор.

Спрашивали про родственников — имена, даты рождения, где живут. Поддерживаю ли я военные действия. Знаю ли названия каких-то военных группировок. Я сказала, что в этом совсем не разбираюсь. Я и правда не разбираюсь, в Швеции я занималась семьей, детьми. Я ждала шесть часов. Потом мне тоже вынесли отказ.

Конкретный срок запрета на въезд в Россию Яне сперва не назвали. Только через три месяца, после запроса в ФСБ, пришёл документ: 50 лет. Это был шок.

Сейчас Яне — 28. «Это больше, чем вся моя жизнь», — сокрушается она.

У Вадима пожилые родители — Юрий Андреевич и Александра Николаевна. У Яны — только мама Елена Ивановна и старенькая бабушка Надежда Михайловна, 1945 года рождения.

Все они уже — граждане России. Выехать в Европу к детям, внукам и правнукам не получится в силу возраста и состояния здоровья, да и денег таких нет.

— Сначала мы родителям ничего не говорили. Не хотели тревожить, — говорит Вадим. — Думали — ошибка, потому что такого просто не может быть, чтобы ни за что запретили въезд в страну, которую мы считаем своей.

— Когда мы начали судебный процесс, из-за границы судом было отправлено уведомление на адрес наших родителей с нашими сроками. Сказать, что для них это был шок — ничего не сказать.

— Мы готовы были оформить всё законно. Просто нам не оставили такой возможности, — сетует Яна.

Суд — без них

Сейчас семья оспаривает полученные запреты в российском суде. Присутствовать лично на заседаниях не могут — только через представителей. Вадим ссылается на статьи 46 и 27 Конституции РФ — право на судебную защиту и возвращение.

На нормы Семейного кодекса о защите семьи. На судебную практику, где ограничения на въезд признавались несоразмерными при наличии близких родственников — граждан РФ.

Процессы идут медленно. Документы постоянно возвращают. «Не хватает деталей».

Настоящее…

— Сейчас мы живём в маленькой деревушке недалеко от города Варберга. Здесь очень красиво. Чисто. Спокойно. Никто не стреляет. Дети могут спать ночью. У нас есть статус временной защиты, но годы здесь не засчитываются для постоянного проживания.

Сыну уже восемь с половиной. По-шведски он говорит свободно. После занятий он посещает урок родного языка. Мы настояли, чтобы это был русский язык.

Илья читает русские книги, пишет по-русски. Мы боимся, что если этого не будет — язык уйдёт. Это наша попытка сохранить культуру и связь с тем, кем мы считаем себя. Но мы не сможем ничего сделать, если однажды он будет говорить по-шведски лучше, чем по-русски.

Дочке в марте будет пять. Аня, конечно, родину совсем не помнит. Но песни тоже поет на русском, хотя в садике говорит только по-шведски. Она растёт в стране, которая её принимает. А страна, где её бабушки, — ее не пускает. Как такое может быть?

Дети спрашивают, когда мы поедем к бабушкам? И мы не знаем, что им отвечать…

— Я раньше работал третьим помощником капитана. Здесь мои украинские документы не признают. Устроился простым матросом. На базовые потребности хватает — аренда, питание, детские нужды. Но финансово это не очень высокая стабильность, скорее выживание.

Я не считают это трагедией. Скорее, трагедия в том, что дети растут без своих корней. Что они видят бабушек и дедушку только по видео. Как объяснить уважаемому суду, что мы уезжали на время, потому что другого выхода не было. И это была не наша вина…

«Разве преступление — спасать своих детей?»

— Я всю жизнь говорил по-русски. У меня дедушка и бабушка из Белгородской области. Папа там родился. Мы никогда не ожидали, что произойдет вот такое, — говорит Вадим.

Если есть к нам с Яной претензии — назовите их. Мы готовы отвечать. Но когда это просто цифра — 20 лет, 50 лет — и всё, это тяжело понять и осознать, тем более, оспорить. Да, мы увезли детей от бомбежек. Каждый в то время уезжал в ту сторону, в которую мог. Это разве преступление?

Это не абстрактная норма. Это конкретные живые люди. Дети, которые будут расти вдали от родины, куда им закрыли дорогу вместе с родителями.

И вопрос остаётся прежним. Не политический. Не геополитический. Простой, человеческий. За что?