Официальный портрет коррупционера в России: Небогат, нестар, семьянин, берет понемногу

Ранее не судим, мужчина в возрасте от 30 до 49 лет, почти примерный семьянин, высшее образование, закон нарушил по месту своего постоянного проживания — таков криминологический портрет среднего российского коррупционера образца 2025 года, составленный специалистами Генпрокуратуры РФ.

Всего с 2018 года в России было выявлено более 140 тысяч коррупционеров, из которых 20 тысяч были схвачены за руку в 2025 году.

Самой распространенной формой коррупционного преступления в России является взяточничество: более 50% замешанных в такого рода темных делах брали взятки, давали взятки, либо посредничали. В 2018-м в этой группе было 48,4% правонарушителей, в 2025-м — 67,5%.

В то же время количество мошенников-коррупционеров значительно сократилось — в прошлом году они составляли 12,2% от общего числа, что на 9,2 п.п. ниже, чем восемь лет назад. Растратчиков, пошедших на служебный подлог или коммерческий подкуп оказалось значительно меньше.

Генпрокуратура отметила индивидуализм коррупционеров — «групповуха» составила только 17,3% от общего количества подобных преступлений. Причем в большинстве случаев имел место о предварительный сговор нескольких злоумышленников (61,9% эпизодов), в 33,1% случаев действовала уже неплохо сколоченная организованная группа лиц.

Кстати, всего немногим более 1% коррупционных преступлений совершено в состоянии алкогольного опьянения, отмечают исследователи. «Под мухой» пойманы 1,6% взяточников и 3,9% взяткодателей.

«Можно предположить, что эти преступления совершили пьяные водители, пытавшиеся дать взятку сотрудникам ГИБДД», — предполагают авторы исследования.

Некоторые эксперты критически оценили нарисованный прокуратурой портрет мздоимца.

«Надо понимать, что за коррупционными схемами стоят люди постарше, с опытом, обычно занимающие достаточно высокое положение. Естественно, возрастной ценз повышается», — считает председатель Национального антикоррупционного комитета (НАК), член Совета по правам человека при президенте РФ (СПЧ) Кирилл Кабанов.

Адвокат и правозащитник Дмитрий Аграновский был несколько озадачен результатами исследования.

— Меня удивило, что профессия у среднего коррупционера — не врач, учитель, или сотрудник ГАИ. Потому что, судя по уголовным делам, чаще всего именно эти категории привлекаются к ответственности. Вовсе не потому, что они наиболее криминальные, а потому, что, я так понимаю, представителей этих профессий ловить проще всего. К более высокопоставленным деятелям подступиться сложнее.

«СП»: Значит, исследование грешит неточностями?

— На самом деле я лично подобного рода публикации воспринимаю исключительно в юмористическом аспекте. Практическая ценность от них нулевая. Мне трудно сказать, зачем их публикуют. Чтобы, приходя на прием к чиновнику, человек сопоставлял прочитанные характеристики, и в случае соответствия критериям, вел себя соответствующим образом?

«СП»: Выведенные особенности не соответствуют реальности?

— Польза от них примерно ровно такая же, как от трудов Чезаре Ломброзо, выводивший в свое время зависимость внешности от преступных наклонностей личности. Его теория уже много раз была опровергнута. И это исследование тоже, на мой взгляд, мало имеет общего с реальностью.

«СП»: Почему?

— В статистику в основном попадают наименее защищенные категории. Скажем, если взять более подробные данные, выяснится некоторая взаимосвязь между суммами взяток и назначенными сроками. Чем меньше взятка, тем больше срок. Есть низовое звено, скажем, гаишники, которых за 50, 100, 150 тысяч могут посадить на долгие годы. А за суммы в миллионы рублей чиновников приговаривают часто к довольно щадящим срокам.

«СП»: Почему так происходит? Может, у коррупционеров высоких рангов есть покровители? Или их интересы защищают армии искушенных адвокатов?

— Адвокаты сегодня в нашей стране мало что решают в уголовном процессе. Тут я мог бы, конечно, порадоваться за коллег, но поставить щадящие приговоры исключительно им в заслугу очень сложно. К сожалению, к нам всем и к вашему покорному слуге, и вообще к адвокатам сегодня очень мало прислушиваются, а каких-то рычагов воздействия у нас практически нет. Особенно после того, как Россия вышла из сферы действия Европейского Суда.

Если говорить о причинах разницы в приговорах, то, как учили меня еще в советской школе, государство — это оружие классовых интересов. И право, выраженное на бумаге, — воля господствующего класса. Соответственно, и правоприменение — это тоже выраженная в действии воля господствующего класса. Так что ничего удивительного тут нет. Я, кстати, не думаю, что наша практика в этом смысле сильно отличается от практики других капиталистических стран.

«СП»: Разве есть где-то иначе?

— Скажем, в Китае ситуация совершенно другая. Если посмотреть тамошнюю статистику, особенно по высшей мере наказания, то мы увидим, грубо говоря, чем больше сумма взяток, чем больше сумма незаконных доходов, тем выше срок и больше вероятность применения смертной казни. У нас, как известно, высшая мера вообще не применяется. И я видел даже, как наши чиновники с таким облегчением сообщали после трагедии в «Крокус Сити Холле», когда началась дискуссия об использовании высшей меры, что, мол, «нет, нет, что вы — в нашей стране этого не будет никогда». Мы, мол, цивилизованное государство. Но причём тут цивилизованное государство? А Китай и США — это разве не цивилизованные государства?

Поэтому, я убежден, что правоприменение в коррупционных делах связано с тем, чему нас учили в школе.

«СП»: Коррупция у нас — явление классовое? Как и борьба с ней?

— Именно классовое, как и правоприменение. Впрочем, кто-то вполне может сказать, что я ошибаюсь. Но я лично не вижу, что закон у нас един для всех.