Мнения
12 сентября 2015 16:21

Васильич и свободы

Илья Константинов о гласности и совести

1503
Ленинград, 1988
Ленинград, 1988 (Фото: Николай Беркетов/ТАСС)

Баня для русского человека — это не только помыться. И даже не столько помыться. Это и клуб, и пивная, и массажный салон. Да что там говорить: баня — это русский Эдем. Особенно до того, как нашему человеку открылись прелести Анталии с ее солнечными пляжами «все включено». Но в ту пору, про турецкие курорты мы еще и слыхом не слыхивали: самые состоятельные отдыхали в Сочи да в Ялте, средний класс тянулся к частному сектору Коктебеля, а мы с Васильичем ходили в баню, что на Фонарном.

Надо сказать, вполне приличная была баня по тем временам. Старая конечно, бог весть, когда ее построили, думаю, в начале эпохи модерна, и ее помнящая лучшие времена парная за многие десятилетия вся почернела от жарких испарений нескольких поколений питерцев. Но это не мешало парной выдавать на-гора первосортный пар, а может быть, как раз благодаря этим, впитавшимся во все поры миазмам некогда живых человеческих тел, пар там обладал особым, я бы сказал, историческим ароматом. Опять же таки — мраморный бассейн — отрыжка царского режима; погружая в него свое изработанное жилистое тело, Васильич обыкновенно удовлетворенно кряхтел, а вылезая из бассейна, осуждающе замечал:

— Вся эта роскошь на крови трудового человека.

Впрочем, какая уж там роскошь: за двадцатый век мрамор изрядно поистерся от прикосновений наждачной пролетарской кожи, а кое-где и потрескался, да и вся баня давно просила ремонта.
И все-таки мы с грузчиком Васильичем любили именно ее: и ее черную парную, и ее потрескавшийся мрамор, и подававшееся там разливное пиво, на удивление почти не разбавленное.

Обычно мы встречались прямо у входа: подходивший первым занимал очередь, и через полчаса — час мы попадали в предбанник нашего Эдема. Но в тот раз мы решили пересечься на Канале Грибоедова: мне хотелось заглянуть в Дом Книги, порыться в книжных новинках, и у Васильича случилась какая-то оказия в центре города. Погода стояла шикарная — такая бывает в Питере только в конце мая, когда обычно прохладное питерское лето манит доверчивых горожан несбыточными обещаниями долгого тепла и яркого солнца. И мы с Васильичем решили, перед тем как нырять в вечно переполненный троллейбус, прогуляться пешком хотя бы пару остановок.

Так мы и оказались у Казанского собора, где и всегда-то полно народу, но в тот день было настоящее столпотворение: неформалы организовали диковинное еще в ту пору мероприятие — митинг за свободу слова. Чтобы было понято: шел 1988 год — разгар перестройки, кое-где плавно переходящей в перестрелку. Гласность и демократизация уже были объявлены, но политзаключенные только возвращались из лагерей, а по-детски наивное коммунистическое негодование «Не могу поступиться принципами» воспринималось как знак контрнаступление реакции. Короче говоря, митинговать в Ленинграде народ еще не привык.

— Что за базар? — Васильич с удивлением поднял свои пегие брови.

— Неформалы митингуют, «Демократический союз», — блеснул я политической эрудицией. — Пойдем, послушаем?

Васильич нехотя согласился и, раздвигая плечами толпу зевак, мы протолкнулись к ступеням Казанского собора, откуда доносилось шепелявое пение мегафона. Оратор — худощавый мужчина с темными кругами вокруг глаз, выдававшими долгие годы плохого питания и скверных жилищных условий, хриплым голосом ругал КПСС и выражал сомнение в действенности политики гласности.

— Что такое гласность? — надрывал он слабую грудь мегафона. — Это частичная свобода слова. Но свобода, как и беременность, не бывает частичной. Она или есть, или ее нет!

Васильич в сомнении сдвинул кепку на лоб и почесал затылок.

— Заливает, — недовольно пробурчал он.

А оратор между тем, горя праведным негодованием, рассказал об изъятом милицией тираже листовок, изобличающих лицемерную политику советского руководства в национальном вопросе, и перешел от частного к общему, настаивая на немедленном предании КПСС суду международного трибунала.
Тут вмешалась милиция:

— Митинг не санкционирован городскими властями. Призываю граждан немедленно разойтись! — забасил тучный полковник, чья багровая апоплексическая шея взывала к диете и умеренным физическим нагрузкам.

— Вот вам, товарищи, и вся свобода слова! — удовлетворенно констатировал оратор и натянул на рот белую марлевую повязку вроде тех, что используют медики во время операций. На повязке кривыми черными буквами было выведено слово «Гласность», и она была призвана наглядно символизировать подлинное отношение коммунистической номенклатуры к свободе слова.

Активисты-неформалы последовали примеру оратора и тоже начали перевязываться «Гласностью». Журналисты радостно защелкали фотоаппаратами, зажужжали кинокамерами, заохали зеваки, а дюжие милиционеры уже тащили в воронки не сильно упирающихся оппозиционеров.

— Пора в баню, — настойчиво потянул меня за рукав Васильич, — а то загребут в ментовку, весь вечер испортят.

И хотя в душе я был с неформалами и с удовольствием надел бы на рот медицинскую повязку или закричал в лицо натужно пыхтящему полковнику: «Сатрапы», недовольство Васильича, нетерпеливо теребившего торчащий из авоськи хвост веника, подействовало на меня отрезвляюще.

— Ну что же, в баню, так в баню, — тяжело вздохнул я, — Пешком?

— Поздно уже, — раздраженно отмахнулся старый грузчик, — Очередь будет. Пошли на троллейбус.
В троллейбус мы втиснулись лишь со второй попытки и, сдавленные со всех сторон горячими телами, до самой парной так и не смогли обменяться впечатлениями. Лишь взойдя на полок и уронив со лба первые тяжелые как воск капли пота, я решился растормошить Васильича.

— Ну, как тебе митинг?

— Блажь, — лениво обронил патриарх Бадаевских складов.

— Ты не прав, — кинулся я в спор, — Люди отстаивают свои убеждения. Имеют на это полное право: у нас, между прочим, конституция гарантирует свободу слова.

— Какого слова? — Васильич медленно стряхнул с ладони скопившуюся пригоршню пота.

— Любого.

— Любого? — переспросил он с усмешкой.

— Ну, почти любого, если это не бред сумасшедшего.

— А то, что мы сегодня слушали, разве не бред сумасшедшего?

— Нет, конечно. Люди собрались обсудить политическую ситуацию. А их волокут в милицию. Разве это правильно?

 — Не обсуждать они собрались, — настаивал Васильич, — а пошуметь и поскандалить. Какое обсуждение в такой толпе? Обсудить можно в узком кругу: за столом, в бане. А они на глотку берут.

— Они уже обсудили в узком кругу, теперь хотят рассказать тебе, к каким пришли выводам.

— Слышал я их выводы, — поморщился Васильич, — «Свобода, как беременность. Или она есть, или ее нет». Пойдем-ка, студент, охладимся немного.

Васильич по-прежнему называл меня «студентом», хотя я давно окончил университет. В этом проявлялось его отношение ко всей интеллигенции: почтительное и снисходительное одновременно. Всякого книжного человека он считал отчасти ребенком, поскольку взрослый, по его мнению, не станет терять время на чтение бесполезных в большинстве своем книг. Не то чтобы он совсем не читал: регулярно просматривал газеты, мог полистать «Вокруг света», и даже изредка взять в руки увлекательный роман — если слышал о нем лестные отзывы. Но все это было для него формой баловства — как и просмотр телевизора. К серьезным делам относилось лишь то, что имело хоть какой-то практический результат: работа, возня на даче, домашнее рукоделие, даже рыбная ловля и сбор грибов. А чтение — баловство. Но при этом он признавал, что книги могут быть полезны, особенно научные. Однако читать их нужно для какого-то практического дела. А просто так — блажь. «Блажь» вообще было его любимым словом.

— Плеснуть чайку? — между заходами в парную Васильич пил чай с травами. Такая у него была привычка. Алкоголь — ни-ни. К парной он относился серьезно. Вот отпарившись хорошенько, намывшись и завернувшись в чистую простыню, мог он употребить кружечку пива и полшкалика водки. А уж потом, придя домой, любил за ужином основательно разговеться. В публичном же пространстве Васильич держал себя молодцом.

— Вот ты говоришь: «Свобода», — чайная церемония наводила его на философские размышления, — что это за зверь такой?

— Возможность выбора.

— Это как? Хочу учусь в школе, хочу не учусь, хочу служу в армии, хочу не служу, хочу работаю, хочу бездельничаю?

— Не совсем так: можно учиться в простой школе, а можно в математической, можно служить срочную, а можно закончить институт с военной кафедрой…

— Это ты брось, — занервничал Васильич. — Чтобы учиться в математической школе, масло нужно в голове иметь, да и в институт не каждый поступит. А если у меня, к примеру, нет таких способностей? Да и учиться мне некогда было — война да голод. Какой у меня выбор был в колхозе после войны? Пять классов окончил, да и пошел в поле. Потом — армия. Потом на стройку устроился ради общежития. Потом женился. Где там свобода?

— В том-то и дело, — с пафосом вещал я, — что каждому нужно создать условия. А уж потом и свобода.

Васильич грустно улыбнулся:

— Это как тот коммунизм, что нам всю жизнь обещают: вы поработайте, потерпите, а уж потом — по-ихнему — коммунизм, по-вашему — свобода. Обманка все это.

Житейская логика Васильича загоняла меня в тупик:

— Погоди. Но есть же страны, где существуют определенные свободы. Например, свобода забастовок. Вот ты бригадир грузчиков, а вашей бригаде мало платят.

— Нормально платят: как потопаешь, так и полопаешь.

— Но могли бы больше, — напирал я, — если бы вы имели возможность отстаивать свои права.

— Не знаю, — засопел Васильич, — может, и могли бы премии давать побольше. Но, с другой стороны, чего на эти деньги купишь? Даже железа для крыши не достать.

— Вот, — радостно подхватил я. — А все потому, что нет свободы предпринимательства. Дай тебе свободу, ты создашь свою фирму.

— Какую фирму? — поперхнулся чаем Васильич.

— Ну, я не знаю, по производству стройматериалов, например.

— Шутишь, — обиделся он, — чего я в этом понимаю?

Но меня уже охватил кураж:

— Хорошо. Погрузочно-разгрузочную артель: «Васильич и компаньоны».

— Для этого капитал нужен. Да и стар я уже, на пенсию скоро, — бригадир не поддержал мой веселый тон.

— Не ты, так твои дети, — ляпнул я, не подумавши, и тут же прикусил язык: сын Васильича — молодой лейтенант — пару лет назад погиб в Афганистане. Я знал об этом, но как-то выскочило из головы.
Васильич отставил кружку с чаем, помолчал:

— Вот и получается, студент, что никакого выбора у меня нет. И никакая свобода мне не нужна. Кроме свободы сходить в баню да потрындеть с тобой за кружкой чаю. А этой свободы у меня навалом, митинги тут не нужны. Ладно, пойдем-ка в парную, веник давно распарился.

Васильич был мастером парного дела. Веник в его руках то казался огнедышащей бабочкой, порхающей над головой, то наваливался на спину мягким живым прессом, то впивался в пятки, невесть откуда взявшимися иглами. Мне до него было далеко, но в этот раз я особенно старался, вкладывая в парную процедуру все силу своего сочувствия к Васильичу — никогда не знавшему иных свобод, кроме свободы работать и париться до седьмого пота.

— Ну, спасибо, студент, угодил, — похвалил меня старый грузчик, птицей слетая с жаркого полка и спеша погрузиться в мраморную чашу бассейна эпохи модерн. — Оттянул старика.

Он погрузился с головой в холодную воду и вынырнул через минуту, пофыркивая, как тюлень, и блестя веселыми глазами. Потом мы снова пили чай, но уже не спорили, а только обменивались восклицаниями, вроде: «Ух, хорошо»!

И уже в самом конце, когда, напарившись, мы взяли по кружке пива, Васильич тихо, словно про себя, произнес:

— А, вообще-то, человек свободен, когда у него чистая совесть. Чистая свобода — это и есть чистая совесть. Когда-нибудь ты поймешь это, студент.

Последние новости
Цитаты
Герман Садулаев

Писатель, член КПРФ

Сергей Обухов

Доктор политических наук, секретарь ЦК КПРФ

Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня