Мнения / День в истории

Александр Бек, социолог «жестокой эпохи»

115-лет назад, 3 января 1903 года, родился автор «Волоколамского шоссе»

  
2552
На фото: писатель Александр Альфредович Бек - автор повести "Волоколамское шоссе" и романа "Жизнь Бережкова"
На фото: писатель Александр Альфредович Бек — автор повести «Волоколамское шоссе» и романа «Жизнь Бережкова» (Фото: А. Лесс/ТАСС)

Когда началась Великая Отечественная война, Александр Бек вступил в ополчение, в Краснопресненскую стрелковую роту. Он был непризывным, и в октябре 1941 года его отозвали в распоряжение журнала «Знамя», однако, упросив командира, он отправился на фронт в составе писательской роты.

Бек стал там «ротным Швейком», «наш Бейк» — так его называли. Сформированной наспех дивизии, куда входила рота, не хватало транспорта, и обычно после поверки Бек простодушно-лукаво спрашивал у командира: «Товарищ лейтенант! Когда же вы меня командируете в Москву за полуторкой?» Однажды лейтенант, включившись в игру, скомандовал: «Боец Бек! Шагом марш в Москву за полуторкой!» — «Есть в Москву за полуторкой!» — отчеканил Бек, вышел из строя и исчез. Рота двигалась на запад и была уже на приднепровском рубеже, когда в её расположение въехал пикап с московскими номерами, из кабины вышел Бек и отрапортовал: «Товарищ лейтенант, ваше приказание выполнил». Каким образом он, штатский чудак в очках с сильными диоптриями, проделал всю эту авантюру, осталось неизвестным. Впрочем, как и многие другие вещи, проделанные им…

На подступах к Москве

Слава пришла к Беку с выходом повести «Волоколамское шоссе» (опубликована в 1943 году под названием «Панфиловцы на первом рубеже»). Бойцы на фронте носили эту книгу в полевых сумках, её читали и передавали друг другу в тылу. Книга стала культовой в Армии обороны Израиля и в Революционных вооружённых силах Кубы. Своей любимой книгой называли «Волоколамское шоссе» Фидель Кастро и Че Гевара. Она входила в список обязательного чтения для слушателей военных академий соцстран и для членов Китайской коммунистической партии. В Центральном разведывательном управлении США по этой повести до сих пор изучают психологию советского командира, пытаясь постичь «загадочную русскую душу».

В «Волоколамском шоссе» «загадочную русскую душу» представляет комбат Момыш-Улы, казах, вольный сын степей и носитель общинно-родового сознания. Армия наилучшим образом воспроизводит это сознание: батальон — семья, комбат — глава семьи, комдив — глава рода… И совсем не случайно, хотя и неожиданно для себя, Момыш-Улы называет командира дивизии Панфилова «аксакал» — так его самого называет казах Бозжанов, а украинец Горкуша называет «батькой»: это всплывают из подсознания привычные представления рода.

Читайте также

Строго говоря, в «Волоколамском шоссе» нет героя в обычном понимании. Здесь действует групповое, народное сознание, и Момыш -Улы - одна из его наиболее ярких, пульсирующих точек. Все его частные, внеколлективные характеристики остаются за пределами книги. Не потому, что он лишен личностных черт. Напротив, это человек яркой индивидуальности, но сейчас, в условиях народной войны, он осознанно отсекает от себя все интимное, резко обрывает воспоминания о «милых картинах прошлого».

Самое непереносимое для Момыш-Улы, «степного коня, не выносящего узды», — подчиняться. «Мне казалось унизительным: подходить к командиру бегом, стоять перед ним смирно, выслушивать повелительное и краткое: „Без разговоров! Кругом!“» Но и это личное он должен отбросить, чтобы потом самому произносить «повелительное и краткое». Без этого нет армии

Устав Красной Армии, предписывающий командиру говорить о батальоне «я», входит в плоть и кровь Момыш-Улы. Он чувствует все бессознательные импульсы и порывы подчинённых и умеет собирать их в единый кулак. И вот уже в их речах звучат его интонации, в поступках — видны его ухватки. Сам он принимает такие же посылы от генерала Панфилова, пропускает их через себя и передаёт дальше — бойцам. Пробегающий между людьми «незримый ток» делает их единым организмом — войском. Тут свои плюсы, но и свои минусы: ведь «незримые токи» переносят разную информацию, и побуждающую к действию, и сковывающую.

Любой приказ сверху, пусть даже противоречащий здравому смыслу, должен неукоснительно исполняться, инициатива снизу кажется невозможной. Однако жестокая реальность ломает стальной каркас иерархии и дисциплины. Комбат-панфиловец мучается проблемой выбора: либо выполнить приказ, то есть ни в коем случае не отдавать немцам станцию, погубить батальон и погибнуть самому, либо, вопреки приказу, под угрозой трибунала, а значит, расстрела, отступить и потом попытаться обходным маневром вновь захватить станцию. Первый вариант — образец сугубой дисциплинированности и, по большому счету, поражение. Второй — нарушение приказа, риск, но и возможность победы. После мучений и колебаний Момыш-Улы выбирает второе.

В «Волоколамском шоссе» четко обозначена причина отступления советских войск в первые месяцы войны, называет её генерал Панфилов — «наш грех: пренебрежительно отнеслись к реальности». На протяжении всей повести Панфилов и Момыш-Улы ищут выходы из царства буквы к быстро меняющейся, не поддающейся уставному расчету реальности. «Сегодняшнюю случайность» назавтра Панфилов применяет как «осознанный тактический прием», утверждая раз от раза со всё большей убежденностью: «Беспорядок есть новый порядок». Именно поэтому Момыш-Улы в поминальном слове называет Панфилова генералом реальности и генералом правды.

Солдат Сталина

В конце 1965 года редакция «Нового мира» объявила публикацию романа Бека «Новое назначение». Но Бек умер в 1972 году, а вышел роман в СССР только в 1986-м. Конечно, какая-то часть советских читателей роман знала и раньше: он пришел на родину через «тамиздат». Книгу, изданную во Франкфурте-на-Майне, в «Посеве» (1971), тяжело болеющему писателю принёс лично Виктор Николаевич Ильин, бывший генерал КГБ и секретарь по оргвопросам Московского отделения Союза писателей СССР. В советской жизни случались порой самые неожиданные повороты.

«Сшибка» - так Бек хотел назвать этот роман, но Твардовский уговорил на «Новое назначение». Сшибка — осознаваемое противоречие между приказом, понимаемым как долг, и здравым смыслом, логикой, совестью, наконец. (Сейчас бы сказали: когнитивный диссонанс.). От бесконечных сшибок главный герой романа заболевает раком и умирает.

В начале 1950-х Онисимов, глава Госкомитета по делам металлургии и топлив, верный солдат Сталина, оказывается перед выбором: произнести привычное «Есть!» в ответ на приказ вождя (о внедрении метода инженера Лесных) или, в согласии со своей инженерной совестью, отказаться от выполнения приказа, вредного для вверенной ему отрасли промышленности. Почти мгновенно Онисимов произносит спасительное «Есть!»

И с этой минуты он становится навсегда проигравшим. Но проигрывает он лишь потому, что тот, кто отдавал приказ, скоро уйдет со сцены. Ведь наверняка это не первое, противоречащее здравому смыслу указание, которое исполняет Онисимов. «…Людей такого склада в истории еще не было,  — социологически точно определяет их повествователь.— Эпоха дала им свой чекан, привила первую доблесть солдата: исполнять! Их девизом, их „верую“ стало правило кадровика-воина: приказ и никаких разговоров». Так работала административно-командная система, которую точно описал Гавриил Попов в статье о романе «Новое назначение» — «С точки зрения экономиста».

В 15 лет Онисимов прочитал «Что делать?» Ленина, и ясность мысли, убежденность, логика покорили подростка навсегда. В 16 лет он стал членом партии и никогда не пытался уклониться от исполнения партийного долга. Русские мальчики, принимавшие гипотезы за аксиомы, — здесь затронута и эта тема.

В романе присутствует знаменитый писатель Пыжов (его прототип — Александр Фадеев), задумавший книгу о черной металлургии. Он заносит в записную книжку план будущей работы: «Небывалый революционный способ получения стали…» Образом Пыжова проясняется образ Онисимова — он его зеркальный двойник.

Они не проверяют верность своих убеждений не только потому, что верят в идеалы, в Сталина и привыкли к партийной дисциплине. Есть еще мотивация, и, может быть, именно она и делает их людьми Системы. «Любишь властишку-то?» — спрашивает у Пыжова собеседник. «Грешен, батюшка», — чистосердечно признается знаменитый писатель.

Не будем моралистами: в человеческой натуре властолюбие занимает не последнее место и движет разными делами. Однако в основе административно-командной системы лежит чрезмерное поклонение власти, страсть к власти ради власти, поэтому все власть имущие, включая Сталина - точнее, начиная со Сталина, — оказываются самыми несвободными людьми.

В результате Система, имеющая в различных своих звеньях отменных профессионалов, работает абсурдным - то трагическим, а то и комическим — образом. Вроде бы все винтики и шестеренки точно пригнаны, но работают они далеко не всегда эффективно. Нарком Онисимов проверяет, как чистят картошку в столовой завода. Руководитель госбезопасности Берия увлекается проблемой новаторского способа плавки и подготовкой плана индустриализации Восточной Сибири. В мельчайшие подробности каждого представленного на его рассмотрение вопроса вникает сам глава правительства Сталин. Всё это в порядке вещей и даже считается доблестью.

Наглядно проявление абсурда в сцене празднования годовщины Октября. Сталин неожиданно пожимает руку доменному мастеру Головне, и все, кто идет за Хозяином, считают своим долгом повторить рукопожатие. «Мастер сперва все улыбался, потом на его красном лице… выразилось удивление, а напоследок, когда с ним за руку здоровались совсем ему неведомые люди, он выглядел вовсе ошарашенным».

Но дело не только в Сталине. После его смерти абсурд не исчезает: запрещение — особым указом! — задерживаться на работе сверх восьми часов столь же нелепо, как принуждение к сидению в кабинетах до рассвета. «…азиатчина. Форменная азиатчина», — говорит Чалышев. И это воистину так: Россия — не Европа и не Азия, но в то же время и Европа, и Азия, о чем не следует забывать. И, может быть, в этом главный смысл романа «Новое назначение».

О двух вождях

В романе «На другой день» (опубликован в 1989-м) действуют Ленин и Сталин как два равновеликих субъекта исторического процесса. А также — люди, о которых в 1960-е годы, когда писался роман, глухо молчали: Троцкий, Бухарин, Зиновьев, Каменев… Бек сумел прорваться и сквозь инерцию официального догматизма, и сквозь иллюзии и предрассудки либерального толка. И создал внеидеологический роман, нечто, не тронутое «ни фимиамом, ни обличениями позднейших годов» (Владимир Корнилов)

Действие романа происходит в 1920 году. Роль хроникёра тех давних событий играет Алексей Кауров, друг Кобы-Сталина по революционному подполью (его прототип — Сергей Кавтарадзе, большевик, председатель Совнаркома Грузинской ССР). Если Сталин вообще был способен на откровенность, то только с таким вот, как он выражался, «простаком революции», кто не обманет, не предаст и кто, самое главное, не окажется соперником в борьбе за власть. Еще Сталину импонирует, что Кауров по отцу русский, а по матери грузин: он, как никто другой, в состоянии понять и кровное грузинское, и культивируемое Кобой русское.

Разные пласты личности Сталина проступают через язык. Особо доверительные вещи он предпочитает говорить по-грузински. Но чем более в этой личности оформляется, отвердевает официальное, политическое, тем более Сталин становится русским. Его ведёт верный инстинкт большого политика, заставляющий подключаться к магистральному потоку истории. «Коба, нравственно ли отринуть свою национальность?» — спрашивает Кауров. Ответ резок и определенен: «Ныне есть в мире нация, стать сыном которой не зазорно, не безнравственно для пролетарского революционера… Россия теперь прокладывает путь человечеству». Объяснение это, целиком принадлежащее партийной идеологии, показывает истоки ее притягательности для малых наций, получающих таким образом возможность преодолеть правовые ограничения, обрести дополнительную силу, мощь.

Рабочее название романа «На другой день» — «Власть». Бек психологически тонко и точно описывает процесс и результат воздействия харизматического лидера на внимающих ему. У Сталина в романе выделен ряд неприятных черт, и чисто физических (низкий лоб, раздвоенный на кончике нос — признак жестокости, тусклый взгляд), и поведенческих (хитрость, нетерпимость к насмешкам над собой при склонности к шуткам). Но он наделен такой харизмой, при которой все эти черты стушевываются, отступают на задний план. «Человек, не похожий на человека», — так порой думает Кауров про своего друга, глядя на него снизу вверх, с удивленным восхищением. А какой человеческий фактор включается, когда речь идет о личной жизни Сталина (в него одновременно влюбляется и жена Аллилуева, и дочь, которая станет его женой).

Бек изображает Сталина человеком незаурядного ума, обширных познаний неустанно «впитывающего, вбирающего образование», человеком интеллектуального склада (а не в карикатурно-фельетонном виде, как, например, Солженицын). И главное: Сталин свой среди своих, воплощение коллективного духа партии, и самых возвышенных, и самых низменных её устремлений.

Читайте также

Через весь роман проходит настойчивая мысль о схожести, о близости Ленина и Сталина. Энергично подчеркивается «приблизительный рост» обоих, рыжина усов, монголоидный разрез глаз у одного и азиатское их сечение у другого. (У них даже жен зовут одинаково вот еще одна причуда истории!) Оба они любят русские поговорки, да и ругаются похоже! «Слякоть, сволочь, слизняки» — это Сталин о меньшевиках. «Никчемные интеллигентики, анемичные старые девы, жулябии» — это Ленин о старых товарищах по «Искре». Оба обнаруживают мгновенную готовность к смене тактики. И оба ни на минуту не сомневаются, что власть будет в их руках, чем особенно удивляют «простака революции» Каурова.

Бек посылает свою весть не прямо; он выстраивает сложную систему зеркал, каждое со своей оптикой, но отражающее один и тот же предмет, одно и то же обстоятельство. На вечеринке у Аллилуевых Енукидзе уговаривает Сталина жениться на сестре Ленина Марии Ильиничне, и за шутливым разговором встаёт нечто большее, встают история и политика в полный их рост: «Она два раза собиралась замуж. Но с одним женихом Владимир Ильич разошелся по аграрному вопросу, с другим — насчет самоопределения наций… А тебе, Коба, все карты в руки». Здесь ответ на вопрос, поставленный писателем: почему Ленин доверял Сталину, — потому, что тот был для него все-таки первым среди равных.

Еще один важный вопрос, встающий со страниц романа — это вопрос об ответственности идеолога, о связи теории и практики, вопрос тем более важный, что идеи Ленина были предназначены для улицы, для масс. Ответ в эпизоде, в котором Сталин бреет Ленина. «Не спеша подправил бритву на ремне… И уверенными, точными движениями начал сбривать шуршащий под острием волос — разделаем, Владимир Ильич, в наилучшем виде. Не узнаете сами себя». Так демонстрируется связь теории с практикой - не только из скромности Сталин в романе все время называет себя практиком. А теоретик Ленин умирает от того, что преподнесла ему «ирония истории» на другой день после революции.

***

В «Новом назначении» сын Онисимова приносит в дом стихотворение, которое чем-то задевает безразличного к поэзии солдата Сталина:

Ты обо мне не думай плохо,

Моя жестокая эпоха

Разные лики той жестокой эпохи Александр Бек воспроизвёл с точностью социолога, то есть честно, объективно и вне идеологического диктата любого толка. Как всякая классика, книги его стали фактом не только литературы, но политики, психологии и т. д. А главное — фактом философии жизни, решающей экзистенциальные вопросы

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Андрей Бунич

Президент Союза предпринимателей и арендаторов России

Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости НСН
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
СП-ЮГ
СП-Поволжье
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня