Мнения / Путешествия

Руины ушедшей цивилизации

Запад начал забывать «русский Парижа»

  
3509
На фото: Могила русского писателя Ивана Бунина на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа близ Парижа
На фото: Могила русского писателя Ивана Бунина на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа близ Парижа (Фото: Николай Малышев/ ТАСС)

Литературовед, с восьмидесятых занимающийся изучением жизни и творчества И.А. Бунина в эмиграции, наконец, выбрался воочию увидеть места, в которых его герой провел многие годы, и которые, как ему казалось, он неплохо знал «из источников». Но картина предстала неожиданная, если не сказать — удручающая.

…В Париж приехали рано утром франкфуртским автобусом. В гостиницу, по каким-то там мудреным условиям, мы с моим знакомым — бывшим соотечественником из Франкфурта-на-Майне — могли явиться не ранее, чем в два часа. Значит, до этого у нас оставалась еще уйма времени. Решили, дела вдаль не отлагая, теперь же махнуть на Сен-Женевьев де Буа. Увы… с рюкзаками. Куда же их денешь!

Это была целая эпопея! Линия, по которой можно добраться до этого «предместья», разветвляется на каком-то там этапе, — и надо же нам было уехать именно не на наше ответвление! Хватившись, поехали обратно… и… попали каким-то образом вообще не на ту линию. Ну кое-как выбрались на свою и тогда уже добрались до станции Sent Jeneviev de Boi. Мой спутник неплохо владеет немецким. Но к кому бы он ни обратился, его никто не понимает! Похоже, французы принципиально предпочитают не знать языка «бошей». Мне известно несколько слов по-французски. И именно моя ломаная фраза «у э Сен-Женевьев де Буа?» помогла нам найти искомое. Язык — какой ни на есть! — довел, как говорится.

Сен-Женевьев — это совершенно провинциальный городок сплошь с одно-двухэтажными домами. Но расстояния там под стать столичным. И вообще, впечатление такое, что французская провинция стремится напоминать Париж в каких-то мелочах. В Сен-Женевьев имеется круглая площадь, в которую вливаются несколько улиц, несомненно скопированная со столичной place Charles de Gaulle. Называется, кстати, она — Сталинградская. Тоже, видимо, вдогонку, за известным парижским топонимом.

Читайте также

Я где-то раньше вычитал, что от станции до кладбища — полчаса пешком. Мы же шли все полтора часа! Видимо, крутились вокруг да около и забредали не в ту степь. По дороге совершенно случайно наткнулись на знаменитый Meson Russie. Вообще я собирался сюда попасть, — хотел передать в их библиотеку свою книгу о московских кладбищах. Ворота и калитка закрыты. Мы нажимали какие-то кнопки на переговорном устройстве, но нам никто не ответил. По двору шел человек. Я ему закричал: же суи лекриве рюс! же суи де Моску! — причем показывал рукой на вход в самое здание, полагая, что этот работник догадается позвать кого-нибудь оттуда. Но он догадался лишь также показать нам рукой на переговорное устройство: вызывайте-де… Так мы ни с чем и ушли.

Еще с полчаса проплутав по душным улицам, мы, наконец, вышли к кладбищу. И прежде всего, пошли, конечно, к Бунину, — я, собственно, за этим и выбрался за тридевять земель.

Его «труворов» крест я узнал издали, едва свернул на аллею. Вот и самая могила. Там стояли двое соотечественников с цветами — семейная пара, очевидно. Дама, сразу признав в нас своих, попечаловалась мне: как же они долго шли к кладбищу! Отвечаю: я шел сюда тридцать лет…

Читайте также

Спутнику моему на кладбище нисколько не интересно, — пришел единственно из солидарности со мной. Он нашел укромное тенистое местечко под деревом и… мирно прилег там.

Я остался один у знаменитого креста. Он стоит на северном краю участка. Под соснами. Я долго гладил ладонью его шероховатую поверхность. Сколько же рук его касалось, начиная с самой вдовы Веры Николаевны, также здесь лежащей, — и Кузнецова, наверное, и Алданов, и Зайцев, и Солженицын, Максимов, знаменитые, безвестные…

Невероятно! — он там лежит! — возможно, и не истлевший в своем цинковом гробу. В трех аршинах подо мной лежит рука, написавшая «Легкое дыхание», и «Далекое», и «Русю», «Чистый понедельник», и многое прочее любимое упоительное! Как это все непостижимо… необъятно…

Попросив безразличного к отеческим гробам спутника позволить мне хоть часок побродить среди камней, я отправился осматривать кладбище. Сколько знакомых имен! Случайно наткнулся на могилу Мережковского. Там же похоронена и Зинаида Николаевна, но этот факт никак не отмечен на надгробии. Будто ее и нет здесь вовсе. Вначале я так и подумал: верно, где-то в другом месте похоронена, отдельно от мужа. Через несколько минут мне повстречались трое русских, — а вообще на кладбище в погожий майский день никого! — и попросили проводить их к Мережковскому, — сами-де не нашли. И вот только тогда один из этих соотечественников — молодой и глазастый — рассмотрел на прислоненной к надгробию «в головах» Дмитрия Сергеевича небольшой плите едва-едва различимую, а скорее угадываемую надпись — Зинаида Николаевна Гиппиус-Мережковская. Но это же равносильно отсутствию сведений! Можно говорить о том, что… могила Зинаиды Николаевны Гиппиус пропала! Нет надписи, — нет и могилы. Удивительно, что это никого не заботит.

В свою очередь эти повстречавшиеся соотечественники проводили меня к Некрасову и Максимову, вернув мне, таким образом, «равноценный долг» любезности, как мы совместно с ними пошутили. У максимовского черного креста я задержался. Постоял. Прочитал вслух молитву. С Владимиром Емельяновичем мы были лично знакомы. Хотя, конечно, не так уж и близко, — слишком скоро после нашего знакомства он умер. В одном из своих писем он мне написал: «.Я никогда не принимал и не приму существующего в стране воровского режима, ради его сомнительных во всех отношениях пряников. И пусть беснуются, сколько им угодно, меня их лай беспокоит не более прошлогоднего снега. К сожалению, утешить мне Вас нечем: положение экономическое, политическое и духовное будет ухудшаться в России с каждым днем, страна уверенно движется к фашистской диктатуре под демократической вывеской. Дружески Владимир Максимов».

Иду дальше: Маклаков, Вейдле, Карташев, галлиполийцы, алексеевцы, дроздовцы… Ищу Зурова. Но разве так, не зная места, найдешь. Сам, может, попадется случайно. Туроверов, Коровин, Оцуп, Ремизов, поручики, ротмистры, есаулы… Некоторые могилы в состоянии удручающем: запущены, не знают ухода, иные деревянные кресты покосились, а то и завалились от ветхости.

Но пора уходить. Как домоклов меч надо мною чувство долга перед караулящим меня у входа спутником. Не бывает хуже что-то осматривать, изучать, зная, что одновременно это кому-то в тягость. Так я и не увидел могил ни Зурова, ни Зайцева, ни Тэффи, ни Иванова, ни Газданова, ни Галича

Назад к станции шли почти так же долго, как и к кладбищу, хотя, вроде, уже знали дорогу и никаких лишних поворотов не делали. Расстояния в этом городке все-таки впечатляющие.

К вечеру добрались до гостиницы — где-то на северной окраине Парижа. От метро плелись не менее часа. Оказалось, мы шли не от того метро! Да к тому же заблудились! Семь бед!

На следующий день первым делом отправились на рю Дарю в русский храм Александра Невского. Кроме того, что было интересно увидеть сам главный храм русской эмиграции, мы рассчитывали там узнать у кого-нибудь, как нам потом добраться до рю Жак Оффенбах, на которой жил многие годы и где умер Бунин.

Из метро вышли на Елисейские поля. Специально так подгадали. Все-таки быть в Париже и не увидеть главной его avenue — это как в Риме не увидеть Папу! Что говорить… достойный проспект столицы мира! Проезжая часть в прямом смысле мостовая — выложена брусчаткой. Вообще в Париже многие улицы замощены. Но на Елисейских это тем более оправдано: проспект, как наша Красная площадь — место проведения парадов, и каждый год 14 июля по нему грохочут танки.

На подходе к place Charles de Gaulle забавная картина: прямо на тротуаре лежит клошар. Лет тридцати пяти — сорока. Разутый. Ступни — в цвет тротуара. Он подпер рукой голову и разглядывает проезжающие машины, будто смотрит телевизор, лежа на диване дома. Иногда оглядывается и улыбается окружающим. В Париже подобная картина совсем не редкость. За каких-то полтора дня мы видели несколько раз в метро на лавочках целые лежбища бездомных: просто-таки стационарные постели — матрац, одеяла, грязные подушки, и, естественно, люди, зарывшиеся в этот хлам. И никто их не трогает, не гонит: будто бы это их законное место.

Вышли к Триумфальной арке. Она поистине грандиозна. На самой ее вершине — смотровая площадка, и оттуда множество людей разглядывают Париж. Так мой спутник и не заметил даже этих людей, пока я не обратил на них его внимание, — настолько арка высока!

С площади свернули на avenue Hoche. И уже по ней — с одни зигзагом — вышли на рю Дарю.

Храм совершенно неприметный. Мало того, что эта рю Дарю — узенькая и короткая, застроенная характерными парижскими громоздкими домами с мансардами, так еще сам храм стоит не на красной линии, а несколько вдвинут во двор. И увидеть его можно только уже подойдя практически к ограде.

В храме только что закончилось богослужение. Псаломщик еще что-то дочитывал. Немолодой батюшка в зеленой фелони стоял на солее. К нему выстроились православные и поочередно прикладывались ко кресту. Во всем храме людей было едва ли с дюжину, считая причетников и детей! Впрочем, сегодня четверг, — наверное, в воскресенье бывает больше. Приложился и я.

Обошел храм. Хотелось увидеть иконы, к которым мог прикладываться Бунин. Попросил причетницу за ящиком показать мне самые старые из имеющихся. Она странным образом растерялась. И как-то неуверенно сказала, что большинство икон в храме — пятидесятых и позднейших годов. И ничего не показала. Вообще было видно, что ей всякие вопросы в тягость — нежеланны, неудобны. Наверное, экскурсанты заглядывают то и дело, а единицы экскурсовода в причте не предусмотрено. Она же не экскурсовод вам!

В темном углу у южной стены я разглядел икону на аналое с надписью на медной табличке под стеклом киота по старой орфографии: Икона Введения во Храм Пресвятой Богородицы Лейб Гвардии Семеновского полка. Похоже, дореволюционная. Но уверенности, что ее мог видеть Бунин — никакой. Дело в том, что семеновцы, осевшие в Париже, значительный срок могли хранить эту икону где-то у себя, а в церкви она оказалась, когда Бунина в живых не было. А может и не так. Одним словом, уже не понять. То же самое можно сказать и о соседнем с ней складне с надписью: Икона Донской Божией Матери Св. Иоанна Предтечи и Св. Николая Чудотворца Войсковой образ Войска Донского, — сразу ли он попал на рю Дарю, после исхода белых, или десятилетиями находился дома у кого-то из донцов?..

Люди расходились. Поэтому я поспешил с вопросом о бунинской квартире на «Яшкиной улице». Уже не надеясь что-либо выяснить у причетницы за ящиком, я обратился к другой причетнице, видимо, певчей, — она у северной стены на столе разбирала богослужебные книги. Девушка ничего не подсказала, — не знает! Взгляд же ее говорил: почему вообще такие странности могут человека интересовать! — разве за этим приезжают в Париж! Она посоветовала обратиться все-таки к даме за ящиком: та-де больше знает. Ну поплелся опять к ящику. Результат тот же: дама ничего не знает. Более того, такое впечатление, что она и о Бунине-то самом слышит впервые…

В храме еще оставался батюшка: с кем-то разговаривал, — давал какие-то наставления. Ну, решил, спрошу у самого священника! — уж он-то, немолодой, знающий, верно, весь русский Париж, как собственную семью, сейчас легко подскажет.

Дождался, пока он договорит. Подхожу. Спрашиваю: батюшка, мы приехали из Москвы, хотим разыскать дом, где жил Бунин — это на рю Жак Оффенбах района Пасси, — как нам туда добраться? Священник ответил коротко. Вот дословно его реплика: Бунин жил на юге. Все! — больше батюшку можно ни о чем не расспрашивать. Все ясно: Бунин жил на юге! В Париже он не жил, как следует, верно, понимать из сказанного. То есть батюшка, видимо, когда-то слышал краем уха, что Бунин жил в Грассе, и в его подсознании закрепилось, что кроме как на юге Франции Бунин нигде больше не жил; да и вообще, зачем ему — настоятелю — вникать в проблемы каких-то заезжих, случайных русских и думать, где там в Париже во «времена оны» жил какой-то старый соплеменник.

Выхожу на улицу. Мой знакомый давно уже сидит на скамейке во дворе. В церкви ему столь же не интересно, как и на кладбище.

Сделал несколько фотографий храма. Сфотографировался сам. Во дворе моложавая стройная дама также щелкала с разных ракурсов Александра Невского. Спросил и у нее напоследок, практически без надежды: где рю Жак Оффенбах? как туда добраться? Соотечественница тотчас вынула мобильный, набрала на экране улицу и… проблема разрешилась! Она нашла и ближайшую станцию метро — Ranelagh — и показала по карте путь от метро до дома Бунина, — там, оказывается, совсем рядом. Так-то… А не парижанка вовсе! Наша туристка. Жалею, не узнал, как ее зовут…

Поехали. Нашли «Яшкину» исключительно легко. Вот наш короткий маршрут, каким, верно, ходил Бунин, — может, кому пригодится: из метро Ranelagh, 9-й линии, по avenue Mozart шагов двести до первого поворота направо — на rue Antoine Arnauld, и по этой самой rue еще шагов пятьдесят-семьдесят до первого поворота налево. Это и есть rue Jacques Offenbach.

На улице по нечетной стороне всего два дома. Но по-парижски грандиозных. Проходим 3-й номер. И вот он наш — 1-й. Бунинский. Слева от подъезда между окнами знакомая по фотографиям бронзовая дощечка, размером разве чуть больше книги: Isi a vécu de 1920 à 1953 Ivan BOUNINE Ecrivain russe prix Nobel 1933.

В подъезд заходят какие-то люди. Вначале месье. Спустя пару минут — мадам. Имеет ли для них какое-то значение место жительства в том самом доме, где жил какой-то ecrivain russe prix Nobel? Интересовались ли они им когда-нибудь? Читали ли?..

Сфотографировал дом со всех сторон. Вокруг в основном строения, которые, несомненно, видел Бунин. Пожалуй, лишь четная сторона по «Яшкиной» — позднейшая постройка. Все остальное — еще добунинского периода. В Париже есть такая традиция: почти на каждом доме прямо в стене, где-то на уровне второго — по-французски: 1-го — этажа, имеется надпись о времени и авторстве его создания. Так, например, на rue Antoine Arnauld, на стене выдавлена, верно, еще в сырой штукатурке надпись: имя архитектора и год постройки — 1908. И почти все дома вокруг выглядят его ровесниками или еще более старшими. То есть, Бунин видел все эти тесные закоулки, дома и надписи на них ровно так же, как я вижу их теперь! Только что машины другие. Вот, если писать что-то о жизни Бунина в Париже, прямо можно описывать современный пейзаж района Пасси: он практически тот же, что и прежде!

Ну, основные бунинские места вроде бы пройдены.

Кроме книги для Русского дома я привез еще одну — для знаменитой эмигрантской Тургеневской библиотеки. Но поскольку в Meson Russie передать не получилось, я решил оставить обе в Тургеневской. Не скрою, мне, как автору, лестно было бы иметь свои книги в главной русской зарубежной библиотеке.

Итак, едем в библиотеку. Мы вполне уже освоились в парижском метро, поэтому приехали на станцию Les Gobelen, вблизи которой находится Тургеневская, без прежних проблем. От станции до 11 rue de Valense — всего несколько минут ходу. Звоним от входа, — никто не отзывается. В здании, помимо Тургеневской, еще какие-то французские бюро. В одно из них шла мадемуазель — плотная симпатичная негритянка. Она любезно впустила нас. Да еще подсказала, на каком именно этаже русская библиотека. Поднимаемся на второй (premier) этаж. Там единственная деревянная лакированная дверь. На ней дешевенькая блестящая, с разводами, оставленными плохо промытой тряпкой, табличка: BIBLIOTHEQUE RUSSE TOURGUENEV ТУРГЕНЕВСКАЯ ОБЩЕСТВЕННАЯ БИБЛИОТЕКА. Дверь заперта. За дверью — безжизненная тишина. Звоним. Стучим. Нет ответа. А вроде сегодня четверг, и по моему представлению должна же хоть какая старушка на выдачи сидеть дремать, — вдруг кто зайдет за книжкой. Так мы и ушли. Я хотел, было, оставить книги, повесив их в пакете на ручку двери: придет же когда-нибудь эта старушка, — и заберет! Но спутник отговорил меня так делать: а, может, никто никогда не придет! Так я пошел дальше бродить по Парижу с лишними полутора килограммами на плече.

Визит в Тургеневскую произвел самое удручающее впечатление. Он вполне наглядно продемонстрировал, что нет того русского Парижа, что был когда-то! Я это как-то смутно почувствовал еще на рю Дарю. А уж Тургеневская, бывшая прежде натуральным клубом эмигрантов из России, подтвердила окончательно. Русского Парижа не существует более! Третья эмиграция — это не русские люди. Или, во всяком случае — уже не русские, если были таковыми прежде. Они не хранят России в зарубежье так, как ее хранила первая эмиграция. Какая там русская библиотека! — им, очевидно, интереснее стать «европейцами», для чего требуется раствориться среди французов, поскорее слиться с ними. Что было для белой эмиграции совершенно немыслимо. Кажется, будто ты оказался на руинах ушедшей цивилизации, место которой занято цивилизацией новой, другой, нисколько не интересующейся наследием предыдущей. Если первая русская эмиграция — это блестящий Рим, то третья — какие-нибудь… лангобарды, для которых самое ценное в Колизее — обработанный камень, пригодный для дальнейшего использования.

На этом поиски русского Парижа для нас окончились. Мы с товарищем отправились, как обычные туристы — «наши заграницей»! — осматривать достодивности французского Парижа.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Василий Мельниченко

Фермер, председатель Федерального сельсовета

Сергей Ищенко

Военный обозреватель

Вячеслав Тетёкин

Политик, общественный деятель, КПРФ

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости НСН
Опрос
В Казахстане власть сменилась через 30 лет. Для России такой вариант подходит?
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня