Культура
21 мая 2015 11:48

«Я пишу такие книги, которые хочу прочитать»

Интервью Романа Богословского с писателем Александром Снегиревым

2430
«Я пишу такие книги, которые хочу прочитать»

Писатель Александр Снегирев и ранее производил на меня впечатление человека, который мало говорит, но много делает. После этого интервью я убедился в этом окончательно — многие из нас способны редактировать собственный роман одиннадцать раз? Снегирев способен. Он литератор без иллюзий и пафосных замахов, но умеет ценить слово великих наравне со своим собственным. Такая «золотая середина» труднодостижима. Но, как видно, не невозможна.

— Саша, какие были ожидания от нынешнего «Нацбеста»? Сейчас ты в шорт-листе. Но — вдруг?

— Короткий список — это уже победа. Так я думал, когда оказался в финале Нацбеста с романом «Нефтяная Венера», так думаю и теперь. Впрочем, не скрою — получить премию было бы очень здорово. Но если Нацбест вручат кому-то из других пяти финалистов, я от печали не умру. Мои конкуренты талантливые писатели, авторы очень интересных произведений. Из того, что удалось прочесть в Длинном списке, мне понравился чувственный и романтичный текст Лизы Готфрик «Красавица», мистическая драма Ганны Шевченко «Шахтёрская глубокая», автобиографический роман Кирилла Шаманова «Дурные дети Перестройки» и состоящий из новелл роман Сергея Дигола «Пантелеймонова трилогия».

— В своей рецензии на роман «Вера» Алексей Колобродов пишет, что, возможно, Андрей Платонов — главный русский автор для тебя. Можешь это подтвердить или опровергнуть?

— Колобродова не проведёшь — Платонова обожаю. Но и Гоголя тоже обожаю, а ещё Булгакова, Доста и, конечно, бородатого графа с косой. Русская литература, по-моему, вообще самая крутая. Так что если искать корни моей прозы, то далеко ходить не надо — всё здесь, в родных библиотеках.

— А вот Наташа Романова пишет, что «книга понравится не всем любителям интеллектуального чтения». Ты задумываешься, когда пишешь: «А напишу-ка я следующую вещь для любителей интеллектуального чтения!» У тебя есть четкий портрет того, кому ты адресуешь произведения?

— Думаю, Романова имела в виду чванливых интеллектуалов, которые наличие диплома принимают за мудрость. Мой отец, военный инженер, прочитав толстенный том одного весьма уважаемого писателя, сказал: «Видно, что он очень образован». Больше можно ничего о книге не говорить, всё ясно. Часто писатели хотят что-то продемонстрировать в книгах: свой ум, свою лихость с женщинами, своё бесстрашие. А некоторые и вовсе принимаются поучать. И всё это неплохо продаётся. Мне же интересны крайние проявления человечности: сомнения и уверенность, слабость и сила, страдания и счастье. Инструкции и проповеди, упакованные в прозу не люблю — инструкции нужны покупателю стиральной машины, а не читателю. Хорошая литература — это личные записи, предназначенные для всех. Я сам и есть мой читатель, я пишу такие книги, которые хочу прочитать.

— Еще о премиях. На данный момент у тебя их три: «Дебют», «Венец» и «Эврика». Опиши отличия жизни литератора до получения премий и после этого. Разница есть? В чем она?

— Строго говоря, у меня ещё есть приз OZON.RU за продажи «Нефтяной Венеры» и казанская литературная премия «Звёздный билет», учреждённая в честь Василия Аксёнова. Две увесистые латунные статуэтки. Кроме того, «Независимая газета» дважды называла мои книжки («Тщеславие» и «Чувство вины») лучшей прозой года. Помню, друзья-писатели говорили мне: «Ты ж, понимаешь, „Тщеславие“ отметили, потому что ты по литтусовке проехался». А я и не думал, что по кому-то проехался, просто уж очень натура была живописная, книжка сама родилась. Премии — это всегда приятно. Это лестно, это привлекает критиков и покупателей, это деньги, в конце концов. Так что лукавством будет говорить, что премии меня не волнуют. Однако любая похвала, — а премии — это громадная похвала, -- расхолаживает, расслабляет, раздувает самомнение и таким образом может писателя стреножить. Гордец никогда не напишет ничего стоящего. Только и будет раздувать щёки. Мы все стремимся к вершинам, а достигнув их, вполне можем утратить смысл жизни. А ещё премии отмеряют жизнь. У тебя или всё впереди, или всё позади. Так что, с одной стороны, желаю писателям премии получать, с другой — желаю, чтобы это не стало самоцелью и поводом для упадка.

— Согласен, это стоит учесть. В одном из своих интервью ты сказал вот что: «Чтобы ощутить красоту, нужно с ней заняться любовью…». А как быть, если соблазнял ты вроде бы красоту, но уже в процессе занятий любовью вдруг понял, что под тобой — злобная беззубая старуха с седыми космами? Часто ли садишься за стол с одним настроем, а на выходе получаешь совершенно другое?

— Это вопрос опыта. Ошибки возможны, но если не дёргаться и слушать сердце, то их можно свести к минимуму. Кроме того, красота в моём понимании вовсе не заключена в длинных ногах или пышной груди. Красота — штука куда более масштабная и всеобъемлющая. Я бы сравнил писательство с работой сыщика. Допустим, есть преступление и есть подозреваемый, но в процессе расследования обнаруживается, что всё совсем не так, как казалось в начале, подозреваемый явно не виноват, а улики указывают на безобидного розового зайчика. Что делает хороший сыщик? Меняет точку зрения. А плохой сыщик, напротив, отметает очевидное и отстаивает свою изначальную концепцию. Так и с писательством: хороший писатель слушает текст, доверяет тексту, следует за текстом, как за нитью Ариадны, а плохой писатель тупо держит себя в клетке собственного плана. Писательство — это умение признавать ошибки и у каждого есть выбор кем быть: Шерлоком Холмсом или детективом Лестрейдом.

Ну и, наконец, старуха с космами не обязательно может оказаться под, есть и другие позы.

— Вообще, ты склонен к насилию над материалом? Или выпускаешь на волю именно то, что идет — без купюр?

— Немного насилия во время страсти ещё никому не вредило. А литература для меня — это всегда страсть. На волю я, конечно, всё выпускаю, но потом редактирую нещадно. «Вера» переписана одиннадцать раз, не считая бесчисленных фрагментарных правок. Пред-предпоследнюю версию романа я даже издал в одном экземпляре, чтобы редактировать. Глаз во время работы замыливается, а в книге все огрехи, как на ладони. А если учесть, что первая версия однажды пропала из памяти компьютера и потребовалось две недели работы программистов, чтобы её воскресить, то можно насчитать все двенадцать редактур. Интересно, что сам роман в момент рождения оказался между жизнью и смертью, как и его главная героиня Вера. А ещё говорят, мистических совпадений не бывает. Но я отвлёкся. Короче, только тщательная проработка и беспощадная правка позволяет чего-то добиться. Байки про импровизацию — ложь.

— Кто открыл тебя как писателя? Какому издательству, журналу или человеку ты за это благодарен?

— Писать осмысленно я начал в двадцать лет. До двадцати пяти делал это ради собственного удовольствия, а потом узнал о «Дебюте» и решил — была не была. Первым, кто вселил в меня, уверенность стала жена, сказавшая, что мои рассказы офигенные, вторыми были организаторы «Дебюта» Ольга Славникова и Виталий Пуханов и члены жюри Евгений Попов и Андрей Геласимов, они мои сочинения заметили и наградили.

Затем «Октябрь» опубликовал рассказы, затем «Знамя» и пошло-поехало.

— Что родители говорят по поводу твоей литдеятельности? Мне вот мама часто пеняет: «Сынок, что же у тебя столько алкоголя в произведениях!» Бывает за что-то стыдно перед родителями?

— Мой отец — консервативный человек, но живой. Он недолюбливает излишнюю чувственность в текстах и нехорошие слова. Он никогда не сквернословит после одного случая из детства. Когда началась война, ему было семь. В сентябре его отправили в эвакуацию в Воронеж, а потом в Кинель, а в январе, когда немцев отогнали от Москвы, отца из эвакуации вернули. Маленького папу привёз сослуживец моего деда и доставил прямо в его рабочий кабинет. Была ночь, дед — генерал-железнодорожник работал сутками. Усадив отца на стул рядом с фикусом, дед совершенно про него забыл. Вскоре в кабинет явились подчинённые, которые где-то накосячили, и дед стал орать на них матом. А потом вдруг опомнился и посмотрел на своего сына, моего отца. Отец рассказывает, что никогда в жизни он так внимательно не рассматривал фикус. Будто не было в тот момент ничего интереснее пыльных толстых листьев. Больше дед никогда в жизни не матерился. И отец этого не любит. Вообще, хвалит он меня реже, чем критикует. За что я ему очень благодарен.

— Ты перечитываешь ранее написанное? Какие вообще чувства, мысли и ассоциации вызывает у тебя собственная проза?

— Перечитываю, когда готовится переиздание и требуется правка. Иногда мне смешно, иногда неловко, иногда я собой доволен, а иногда так больно, что нет сил читать. Сейчас я писал бы иначе, но редактируя старые тексты, стараюсь сохранить их атмосферу и не вторгаться слишком активно. Это что-то вроде реставрации: надо работать очень деликатно, погружаясь в прошлое. Вообще, глупо пытаться исправить, украсить прошлое. Что было, то было, а если постоянно копаться в прошлом, оборачиваться назад, то, как жена Лота, превратишься в соляной столб.

— Что тебе ближе — большие и шумные тусовки или кухонные разговоры по душам?

— Я люблю уединение. Но и танцы под «техно» или группу «Мираж» тоже люблю.

Мне больше интересно слушать, чем говорить. Хотя я не молчун.

— Если поклонники или поклонницы твоего творчества настойчиво требуют личной встречи — соглашаешься?

— Мне иногда пишут, просят о встрече. Всем стараюсь отвечать. Если человек хочет, почему бы не пообщаться.

— Есть ли такая книга, после прочтения которой ты воскликнул: «Я так никогда не смогу!»

— Говорят, во времена Римской империи между каким-то иудейским учителем и римским философом возник спор о боге. Иудейский учитель естественно стоял на позиции, что человек лучше, талантливее и сильнее бога. Тогда римский философ спросил, разве может человек создать небеса? Иудейский учитель ответил, что человек пока не может создать небеса, но однажды он сможет это сделать и тогда небеса будут куда лучше тех, что создал бог. Я не воспринимаю книги великих как недостижимые вершины, литература для меня не соревнование, я просто наслаждаюсь чужими книгами и пишу свои. И это большое счастье.

— Какие из своих привычек, пристрастий и зависимостей (в самом широком смысле) ты считаешь пагубными и однозначно вредными?

— Рассеянность и торопливость меня подводят. Увлекаюсь, горю, и пропускаю косяки, а потом локти кусаю. Хочется побыстрее поделиться радостью, показать текст, а потом правлю книги после публикации. Так что стараюсь больше сосредотачиваться, когда работаю, и осаживаю себя, когда охватывает желание спешить.

— Представь, что ты «литературный инженер». Ты сидишь за пультом управления литературой. Перед тобой ручки и кнопочки. Литература — на сцене. Ты ее видишь, считываешь, чувствуешь нюансы. Вот где бы ты подкрутил, чего бы прибавил, каких частот? А что бы, наоборот, убавил? Вопрос касается современной русской литературы.

— Литература для меня — это стихия. А стремления повелевать стихиями у меня нет. Более того, я считаю, что это просто глупо. Все вмешательства человека в жизнь стихий заканчиваются катастрофой. Мне интересно познавать стихию, искать гармонию со стихией, так что ни за какие рычаги я бы дёргать не стал и другим не советую.

— Как влияют женщины на тебя лично и на твое творчество?

— Я обожаю женщин. Женщины — лучшее, что есть в мире. А в России женщины вообще играют особую роль. По-моему, они куда сильнее и мудрее нас, мужчин. Я восхищаюсь женщинами, люблю говорить с женщинами, слушать их, и сколько бы я ни пытался их понять, всё равно они остаются тайной.

— И последнее. Какое (какие) из своих произведений ты видишь экранизированными и почему?

— По мне — так все мои рассказы, повести и романы вполне кинематографичны. Я считаю, что людей раскрывают не слова, а поступки — и пишу о поступках. А первое правило кино — действие, а не болтовня. Впрочем, чувствую, сочинения мои для сегодняшнего российского кино жестковаты. Кино — это всегда большие деньги, а где деньги, там правила, а правила у нас сегодня драконовские. Но я только за, если охота есть, экранизируйте на здоровье.

Фото: Михаил Чуль/ Коммерсантъ

Последние новости
Цитаты
Кирилл Озимко

Белорусский политический обозреватель

Дмитрий Беляков

Председатель независимого профсоюза «Фельдшер.ру», фельдшер скорой помощи

Евгений Ступин

Адвокат, депутат Московской городской думы от КПРФ

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня