Культура
7 июня 2015 16:58

Тихий омут семидесятых

Игорь Бондарь-Терещенко о книге Николая Кононова «Парад»

1857
Тихий омут семидесятых
Фото: Фото: скриншот youtube.com

…Случилось так, что текст этого романа долго шел в руки адресата. И было в данной преамбуле нечто сродни зачаточному смыслу всей дальнейшей затеи — написать что-либо связное о книге, присланной в разрозненных файлах рабочего характера. Даром что заметок на полях не было. Ну, а долго длилось удовольствие не от текста, а от его ожидания потому, что его автор, известный петербургский литератор Николай Кононов имел неосторожность то ли выложить где-то главу из своего новейшего «Парада», то ли рассказать о нем в социальных, так сказать, сетях, но так или иначе, после того, как отрывок раскритиковали, обвинив в исторической недостоверности, публикация книги в очередной раз была отложена, и автор улетел на острова искать блох в теле текста. На какие острова? Не столь важно. Тем более что есть, говорят, у него на родной Волге утес, откуда он черпает правду жизни. Гораздо важнее, что речь была о блохах, а не о сюжетном изюме, как в случае с Сашей Соколовым, которому он был так же не важен, и автор «Палисандрии» готов был метнуть его в толпу, словно пресловутый бисер.

Какие блохи искал автор? Что не важно в его романе? Ответить на эти вопросы было бы трудно, если бы несчастье с неблагодарными читателями не помогло. Кажется, в упомянутом отрывке из романа Кононова что-то не отвечало исторической правде о семидесятых. То ли салют пионеры не так отдавали, то ли мороженое не в таких стаканчиках продавалось в те бровастые времена. И это как раз неудивительно, и даже приятно, что находятся такие знатоки, которые не дают дремать фантазии автора, отвлекаясь на сюжет. В деталях ведь не только дьявол ночует, но и прочие знатоки по части Студебеккера, о которых упоминал Остап Бендер.

Но все это было еще не так страшно, поскольку приходилось на детство-отрочество рассказчика. Хотя, как раз ему было страшно, поскольку жил он, словно полтавская бабушка еще одного маленького героя, родившаяся в доисторическое время. То есть, до космонавтов. Так вот, если в «Параде» юным пионерам, посещающим подшефных ветеранов, казалось, что «в доме, наверное, обитал еще некто, кому челюсть была давным-давно не нужна. Страшно подумать кто», то упомянутый герой из другой прозы, а именно — из «Божества» Дениса Яцутко — точно знал, кто именно. Его бабушка Лизавета не боялась крокодила. «Та кынь йому шось…» — говорила она с таким ровным и благостным безразличием на лице, глядя не совсем туда, где был крокодил, что я начинал думать, что она только видимо присутствует в моём мире… Что я мог ему бросить, если ему нужен был я?"

Таким образом, как утверждает герой уже «Парада», «во мне не утихала дискуссия», и найти образчики чужой жизни, а на самом деле — хтонической общности семидесятых, присутствующих в прошлом, будущем и настоящем, у Кононова можно в изобилии. Правда, его семидесятничество раскрашено из пенала сугубо личного детства, отрочества и юности, что делает коллективную наследственность еще более контрастной и узнаваемой. Сняв с нее, наконец, многочисленные декалькомани официальной риторики и презрев контурные карты уже слабо узнаваемого вещного мира той скудной эпохи, автор романа расставляет свои личные вешки на пути, по которым предлагает с удивлением пройти и благодарному читателю. Нет, правда, все это можно более-менее подробно узнать из телевизионного курса какого-нибудь Леонида Парфенова, и про чуваков, шузы и пинкфлойдов, в принципе, известно, но вот о чернильнице-неразливайке, кажется, не очень. И о товарной градации прочей стеклотары сегодня мало кто помнит.

Естественно, особого сюжета в романе толком нету никакого. Словно в фильме «Живет такой парень». Из главы в главу тянется рассказ о молодом плейбое, и есть описание сцен, и даже мизансцен, которые тоже как бы отсутствуют, будучи озвучены лишь воображением автора, разве что на базаре этот самый Лев-Лёва-Лёвушка наконец-то оказывается обыкновенным фарцовщиком. И его обаяние, действующее, словно охотничий манок на сельских простофиль, выбравшихся на рынок за дефицитными джинсами, на самом деле, затягивает в силки самого автора. Ведь разве не бывает так, что автор мнит из себя кукловода, а на самом деле оказывается обыгран в своей провинциальной вере в силу текста собственным героем? А герой, в свою очередь — другим персонажем, более напористым и любящим молодых героев, и так до бесконечности, как это бывает в настоящих модернистских романах. Жизнь играет человеком, а человек играет на трубе, как говаривали классики в другой авантюрной истории.

И немудрено, что в прозе Кононова, как уже все убедились, важны детали — дьявольски точные, тонкие и, как правило, мелкие. Даже герои иногда не особо важны, ими легко можно пожертвовать. А вот детали… Побелка в подъездах, куда они заходят отлить, ложка, которую за обедом некоторые из них, краснея, все-таки берут в рот. Поэтому и взгляд у героя романа «неумолимо точный, способный суммировать тщедушные мелочи поденной микробной суетни в атмосферу неотразимого блеска». Причем блеск этот рефлекторный, поскольку частенько отражает неистребимую классику. И если уже случается в сюжетном интерьере какой-нибудь глубокоуважаемый шкаф, и этот самый шкаф «набит всяческими вещами, сношенными и не тронутыми ни разу, подобно этимологическому словарю, исполненному толкований слов различной частотности», то в данном случае там нет ничего, кроме единственно важных туфель («угроза всем только одна — сношенная модная обувь»), и они — словно туфли Адели, которые знакомый воришка из «Коричных лавок», сдуру приглашенный в дом взглянуть на рисунки, профессиональным жестом извлекает и идет к выходу. «- Что ты делаешь, Шлёма? — спросил я потрясенно». Но Паниковский, как водится, уже завершил свою гусиную корриду.

Так вот и у Кононова, когда речь о чем-то большем, вроде толпы у караоке в забегаловке, где все веселятся, включительно с объектом вожделения, а автор повествования вдруг раз, и «навел волшебный щекотный фокус туда, где все может начать слезиться, рассыпаться искрами, множиться, делаться стыдным, и там проявился он в немыслимом и непроглядном блеске». И уж тогда все случается, словно у вышеупомянутого Бруно Шульца, «когда Шлёма затворил за собой стеклянные двери парикмахерской, в них тотчас вошло небо», а все потому, что звезды на этом самом небе зажигают специальные агенты небытия. Иногда их называют ангелами. Вот так и один из главных героев романа Кононова радует посвященных в высокие истины телесного низа соглядатаев, ведь повсеместно этот самый Лев «своим безмерным обаянием превращал их мелкие чаяния в видимую очевидность жизни, непереносимо прекрасной только оттого, что вот и мы стали видимы и слышимы».

Впрочем, чудо интертекстуальной невнятицы длится у Кононова недолго, у него эти изысканные совпадения закончились, кажется, уже в романе «Фланер», и Аделе у него не ужиться, поскольку всё в этом кооперативе 70-х уже занято советской семейкой с круглым идиотом Адей во главе нарративного угла. «- Адя, нэ ковырятиеся ноздрэ вам такой срок, таки послушайте меня вы, — наставительно говорил опрятный старичок, — хотя нэсколька бы тянущихся конфект совсем из сливок скушать? Хотите, да? Две-три бы? Вас бы совлекло это с ноздря». При этом автор со скромной ложностью умалчивает, что как раз этот «ископаемый синтаксис», то бишь «вычурный язык мудрости», и роднит героев Шульца с местечковой публикой его романа, но речь ведь о приволжских скрижалях памяти, здесь бы обрусевшим немцам водиться, а не бабелевским персонажам из страшно далекого иудейского прошлого. А посему со скользкой фоносемантикой в очередной главе романа бывает, как правило, покончено, хотя Аде, разменявшему кооперативной позолотой алмазную стойкость пряно-коричной классики, посвящена в романе целая глава. Просто если уж есть на Волге, говорят, прикладная гебраистика, то и Леонид Утесов, как мы помним, когда-то тоже носил вполне библейское имя Лазарь, имея фамилию Вайсбейн.

Насчет остального стиля эпохи автор не особо прихотлив — ну не «певец он пуговиц» известный, что поделать. У него «пристрочат лейблы, споротые с немецкого старья, вышитые нитяным курсивом на кальсонной мануфактуре четверть века назад», и будь здоров. Для эстетов и «певцов» это как сказать, что ты слушаешь не «Дип Пёрпл» или «Назарет», а «зарубежную эстраду». То же самое — огульно пробежать многотрудную мануфактуру модников 70-х годов. Мол, где про круглые значки на псевдожинсовых куртках? Где про металлические змейки, пришиваемые к краям джинсов, чтобы те не истрепывались, подметая клешами Невский? Где, наконец, про цены на «Афродиту» в позолоченной оправе? Хотя в этом видится некая снисходительность автора к читателю, который того времени не видел, ибо не застал. «Видимое — театр его тела, яркая фикция его равнодушия, были куда важнее…» — кивает он в сторону своего героя. И этому нельзя не поверить, особенно если «чуть-чуть блестящего вазелина на устах, и их из-за этого нельзя было облизывать, тончайшая поволока пудры для матового блеска кожи на скулах и темноватых щеках, лукаво выбритых сутки назад, и чтоб нос, конечно, ненароком не заблестел, и бесцветный лак мокро лизал его ногти». Плюс семантика жестов соответствующая, когда «к пухлым губам можно приложить» неважно какой именно из инструментов, а «тонким пальцам не грех охватывать» невесть какие грубые предметы.

И совсем не странно, что в нашего героя влюбляются все поголовно — от серой мышки-машинистки до бравого колхозника и даже грозного преподавателя марксизма-ленинизма. Как это бывает? Иногда срабатывает извечная «пиратская» тема, когда нужно подкатить к юноше. Помните у Сорокина в «Сердцах четырех»? «- Я, как старый флибустьер, пройти мимо не могу. За мной, юнга! — махнул он авоськой и захромал к вагончику». Почти то же самое в стилистически вычурном, казалось бы, «Параде»: «Лев был ничтожным юнгой на ее корабле, и его не насиловал только ленивый». Матросики, да. Это, признаться, не удивительно, если учесть, что героя «любовно и истово воспитывали, как прекрасную девочку, но „она“ почему-то была мальчиком Львом». И вина ли в этом «пародийного семейства» Левы? И какое еще семейство может быть у него, «губастого и кучерявого», которому врачи на медосмотре тычут в руку записку с именем и номером телефона? «Все его обаяние и находилось между, где точные слова не обитали. Так, не существо, а обещание, должное воплотиться в абсолютное чудо». А все почему? Вот пишет автор о том, что чувство прекрасного у его героя особо интеллектуальным не было, но ведь сам он, благодаря ему, угадывает многие истины, кажущиеся другим нелепыми в силу своей внеположенной выспренности. Помните у Платонова, обязанное быть смешным «спите мнимые герои», сказанное на похоронах милиционера? Так вот, в «Параде» этому есть объяснение, и виновный в этом именно герой с «внеинтеллектуальным» чутьем. «Теперь я понимаю, — узнаем мы, — что так было из-за его мнимого возраста, как будто у него был чересчур большой опыт, и им человек его лет обладать не мог…»

Как бы то ни было, но не «мнимых», а вполне фактурных персонажей в романе Кононова толпится, опять-таки, немало. Например, доцент Мотылек и его коллега Холодок, живущие в коммунальном логове, по соседству с аспирантом-матерщинником из Верхней Вольты, промышляющим сдачей стеклотары — для приобретения полновесной продукции ликероводочного характера. Ведь кушать в те былинные социалистические времена не особо хотелось, разве что закусывать. Во-первых, одна только «бегущая низка пустых цистерн дарила ему такое жизнеутверждение, что у него, погулявшего вдоль путей за вокзалом, совершенно пропадал аппетит, так как внутри открывалось иное гигантское духовное пространство». Во-вторых, в семидесятые «при пищевом убожестве умереть с голоду было совершенно невозможно», поскольку «столовые вовсю работали, а если пища в них вызывала омерзение, всегда можно было хряпнуть тайно или открыто водочки или портвейна для аппетита и сокрытия вкуса». «Были даже эрзацы многообразных супов, апофеоза домашности, — стеклянные банки с борщами, рассольниками, щами и солянками, но выгоревшие в каком-то злобном желудке до переваренного цвета, — отмечает автор. — Есть их можно было только от глубокого отчаяния, такой ужин мизантропа, бытового самоистязателя».

Таким образом, не только вооруженные нержавеющим учением марскизма-ленинизма материалисты могли видеть, как не пуст сей щемящий мир поутру, а как он, понимаете, вакантен. Мол, «вот она, настоящая философия, мать общечеловеческой мудрости!» А также — всей этой приволжской полновесной пустоты в кишках мира с маслобойней посреди города и индустриальными зарницами предместий, где взлет-посадку серебристых птиц можно было наблюдать просто из лесополосы, выйдя на остановке «Учхоз-3», и где стратегическая база называлась Капустин Яр, а пьяный майор мог печалиться, что ему не написать дымом выхлопа в небесах слова «коммунизм», поскольку на «ястребке» баков нифига не хватит, а на стратегическом…

Словом, стратегий в бессюжетной прозе Кононова хоть отбавляй. Главное, нам лишний раз подсказывают, что неверно полагать, будто семидесятые тихо умерли в народной памяти, будучи серыми, застойными и неинтересными, а шестидесятые — наоборот, яркими, гремящими и прогрессивными. Кафе-автоматы, плащи-болоньи и прочая радостная синтетика жизни вроде искусственной меховой шапки. И хотя в «Параде» главный герой «был существом, случайно выросшим среди этих суетных никчемных людей, таким эндемиком из прошлого обаяния широкошумно зеленеющего мира», но касалось это никак не шестидесятых. Прошлое имелось в виду, конечно же, совершенно иное, из него пели песни и читали стихи. Не Доризо, а Северянин, не Высоцкий, а Вертинский. И пускай оно, казавшееся фундаментальным, мстительным и незыблемым, легко уступило неожиданному общему натиску, сдалось без боя, оказавшись на поверку проницаемым, ветхим и тотально слабым. — как констатирует автор о семидесятых, но ведь и сами эти годы (как, впрочем, любые другие) могут представлять собой нечто большее, чем просто историческая нарезка из цеппелинов, зипперов и прочей галантерейной романтики 70-х, особенно если из юности «прилетит хотя бы счастливая толика щекотного прошлого вещества и тронет ноздрю волшебной пушинкой».

И это, товарищи, не марафет, о чем все сразу подумали, поскольку не только на героя, но и на героиню романа «смотреть было немного щекотно, словно она оставляла в воздухе пыльцу, мускус, амбру и еще какие-то неведомые прекрасные эссенции». Словом, не обошлось без Набокова в данной энтомологии жанра. Поскольку в дальнейшем и у героя «части одежды расходились, как хитиновые сегменты на большом насекомом, раздумывающем — а не полетать ли», и героиня «укрылась минутным временем, пока ее еще не тронули, — чешуекрылая, и вот-вот осядет, оставив в воздухе широкую дорожку темно-золотистой пыльцы — след своего незатейливого форменного платья». Чем не тема исследования для тех любителей творчества Николая Кононова, что профессионально раскладывают «Колю» на «Брюньйон» и «Остенбакена».

И пускай лишь немногие из героев романа побывали «не в аварийной шахте нашего увечного времени, а в цветочном устье прекрасной поры» — время это было никакое не увечное, а вполне себе живописное, в котором жили, например, люди, «попробовавшие в своей жизни хоть раз удивительно опрятную шариковую ручку, и уже к чернильной, норовящей загадить все на свете, не возвращались». То есть, опрятно жили, самозабвенно, с волгами во дворе и двумя парами золотых часов на обеих руках сразу да чуть ли не в двух пиджачных парах в придачу. И был бы этот застой вечен, поскольку всенародная «варка варенья была тектоническим процессом, связывающим все стихии сразу», но пришло время рушить всяким пинк флойдам стены мироздания, а чуть позже и вовсе спеть про «Брежнева в Афганистане», и вот тогда уже застойные семидесятые точно кончились. И их, повторимся, перегнали шестидесятые, которые издалека и надолго хлынули, наконец, этакой патокой-Волгой, смешавшись с ретроспективной «новой волной», в олимпийские восьмидесятые. Но это уже, как водится, история совсем другого, не менее древнего мира.

Николай Кононов. Парад. — М.: Галеев-Галерея, 2015. — 368 с.

Последние новости
Цитаты
Алексей Пушков

Общественный деятель, председатель Комиссии Совета Федерации по информационной политике

Николай Кленов

Финансовый аналитик инвестиционной компании Raison Asset Management

Андрей Суздальцев

Заместитель декана факультета Мировой экономики и мировой политики НИУ ВШЭ

Комментарии
В эфире СП-ТВ
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня