Культура
28 июня 2015 16:33

Судьба с полевым биноклем

«Итальянка» — это не женщина, это мина

4401
Судьба с полевым биноклем
Фото: предоставлено автором

Книга прозы Алексея Козлачкова «Запах искусственной свежести», кажется, не попала ни в какие премиальные списки. Хотя, судя по обложке, издательство «Эксмо» что-то такое подразумевало… Но «Претендент на Букеровскую премию» — не более чем название книжной серии и маркетинговый ход издателя. За это автор не несет никакой ответственности.

Повесть «Запах искусственной свежести», опубликованная в журнале «Знамя» и получившая в 2012 году премию имени И. П. Белкина как лучшая русская повесть года, — дала название книге, которая, в свою очередь, якобы претендует на Русского Букера. Такая эволюция от реального Белкина к призрачному Букеру вряд ли может порадовать прозаика Козлачкова. Это всё равно, что капитану ВДВ (а писатель таковым когда-то был) приписать амбицию командовать взводом материального обеспечения.

С прозаиком Козлачковым — всё непросто. Про «Запах искусственной свежести» не скажешь: новая книга писателя. Потому что это вообще первая книга Козлачкова. При этом в ней собраны повести и рассказы, уже давно (начиная с 90-х годов) публикуемые в толстых журналах.

Офицер-десантник, служивший в Афганистане и занимавшийся артразведкой, — это и сквозной герой нескольких повестей и рассказов, и собственно автор. Речь не столько об alter ego Козлачкова, сколько о стилистике его прозы. В ткани повествования — всё аккуратно. Стрелки отглажены, складки не топорщатся, воротничок свежий. Сюжет не провисает. Всякие прустовские мотивы (воспоминание о запахе прибалтийского одеколона, о причудливом отражении солнечных бликов) сурово пристегнуты к безжалостной фабуле. Композиционные ходы выверены. Боезапас не расходуется почем зря. Там — умело расставлены ловушки и растяжки. А там — героя и читателя накроет с головой… В финале повествования непременно ставится убедительная точка, как в правильной работе артиллерии. Командир батареи Денисов удовлетворенно подмигнет читателю. Никаких недосказанностей не будет. Концы с концами удачным образом сойдутся.

Козлачков часто упоминает пресловутую способность десантника — разбивать головой кирпичи. Но когда автор «Запаха искусственной свежести» приглашает читателя к соучастию в творчестве, это значит, что колоть кирпич он будет о собственную голову, а не о читательскую…

Козлачков ценит своих читателей (вполне вероятно, немногочисленных, потому что этот автор ненавязчив) и считается с ними. Поэтому внятную фабулу он блюдет с военной строгостью. И, как правило, не обманывает ожиданий тех, кто проследовал за ним до конца.

Значительная часть книги Козлачкова — вариации на тему «солдат и Смерть».

В повести «Запах искусственной свежести» эту тему фривольно трактует своим подчиненным комбат Никольский: «Самая Судьба, она же Смерть, выступала по комбатовской мифологии ядреной девкой, ускользающей от могучих объятий честного воина, и к ней надо было подступиться, обольстить, обмануть, овладеть хотя бы силой. И еще не было случая, чтобы она „не дала“ нам всем вместе с майором Никольским и по многу раз. Это были настоящие мифы Древней Греции, переписанные батальонным Гомером в чине ефрейтора».

В рассказе «Красота по-итальянски взорвет мир» уже Судьба по-своему «трактует» солдат и офицеров. Она, как режиссер, использует параллельный монтаж. «Итальянка» — это мина, на которой в Афганистане подрывается грузовик с главным героем. Солдат-водитель погибает. А офицер, еще не приземлившись после взрыва, успевает подумать: «Итальянка»… Четверть века спустя герой, женившийся на итальянке (что подумалось, то и «сбылось»), «закольцовывает» афганскую и итальянскую темы: «Все эти неаполитанские закаты по воздействию на простой человеческий организм очень похожи на Афганскую войну или, например, на любовь; постоянно находишься в измененном состоянии сознания, как будто не в себе, испытывая одновременно и почти истерический восторг существования, и страх, что все это вмиг погаснет и испарится (как на войне после взрыва), потому что все неправда, — ну, не может же быть так красиво…».

Красота по-итальянски — это и неаполитанский закат, и неаполитанская возлюбленная, и мина-«итальянка». «Что действительно удивляло в этих минах, так это то, с каким изяществом и фантазией были выполнены их корпуса. Они делались из высококачественной пластмассы оранжевого цвета, с прихотливым ребристым узором по всей поверхности… Эта мина представляла собой воплощение известного принципа „искусство для искусства“ в самом концентрированном виде». Итальянская мина — еще и незаметная отсылка к библейскому: «Смерть! где твое жало?». Десантники наловчились удалять это жало: «Вынув из итальянских мин все взрывоопасное, мы делали из них отличные абажуры для своих походных коптилок и тусклых лампочек, работающих от батальонного генератора. И тогда скучный мир пустыни и интерьер брезентовых палаток заливался густым оранжевым светом и уже не мозолил глаза картинами унылого бивуачного быта колониальных солдат и офицеров, а понемногу превращался в экспозиции для сказок Шахерезады».

В «Запахе искусственной свежести» лейтенант («командир взвода разведки и управления минометной батареи 3-го парашютно-десантного батальона 350-го парашютно-десантного полка Федор Травников») покупает в военторге несколько флаконов прибалтийского одеколона «Свежесть».

«Было у этого одеколона и еще одно замечательное качество: он будоражил какие-то участки мозга, связанные с воображением и мечтательностью. Это повторялось каждое утро после бритья: размазав жидкость по щекам, я тотчас же мягко отплывал в дальние северные пределы, в прохладный Петербург, в то время еще Ленинград, где жила моя тогдашняя невеста; мне грезился запах кофеен, мокрого асфальта, цокот ее утренних каблучков по этому асфальту, в то время как все остальные шли беззвучно, запах ветра с Невы, ветра с моря, трепет праздничных флагов и размытый свет светофора во время дождя на ленинградском перекрестке.

«Свежесть» включала мне родину примерно на час. Потом интенсивность галлюцинаций гасла, оставляя лишь постепенно замирающие и улетучивающиеся всплески этого визуального счастья. Я так привык к этим ежеутренним путешествиям на родину, что они постепенно составили важную часть моего существования и опору душевного здоровья в борьбе с унылостью и тяготами военного быта".

Многообещающая «Свежесть» ничего плохого не предвещает. Но именно этот прибалтийский одеколон с мыльной эмульсией оказывается «миной замедленного действия», роковой игрушкой смерти…

Рядовой Муха идет в разведку с главным героем, который должен корректировать огонь в ущелье. Солдат то нарушает инструкции командира о дистанциях при движении, то тупо следует этим указаниям… Но всякий раз вызывает раздражение офицера: «Старательный идиот — самый бесполезный тип солдата. Я боялся их пуще разжалования и душманской пули, поскольку именно они и могут тебя привести к обоим результатам… Навязался же он на мою шею именно в этой, важнейшей для меня и для всех операции… Несчастная судьба…». Но судьба, напротив, благоволит к главному герою. Благодаря «аритмии» в передвижениях, Мухе удается вынести раненого командира из-под обстрела. И сам солдат отделывается ранением.

А спустя несколько месяцев Федору приходится отправить своего спасителя на «гауптвахту», в яму. Проштрафившемуся Мухе товарищ передает украденный у лейтенанта флакон с одеколоном. Рядовой умирает от отравления «Свежестью». Получается, что солдат Муха выдернул офицера из-под носа у смерти. А потом сделал всё для того, чтоб выкрасть свою собственную смерть — у спасенного офицера.

В военном быту, по Козлачкову, абажур из корпуса мины — свидетельство уюта и равновесия. В мирной жизни (рассказ «Купить лампу») долго и тщательно подыскиваемый светильник становится знаком экзистенциального беспокойства: «Ты знаешь, если бы это было возможно, то я купил бы себе лишь такую лампу, — и не пожалел на нее никаких денег, — которая светила предгрозовым, преддождевым светом прозрачной желтизны, — словно свет сначала пропустили сквозь янтарь… Это тот свет, который возникает лишь на несколько минут перед грозой или дождем и кажется исходящим не от солнца, а ниоткуда, изнутри мира и предметов, и тогда эти предметы становятся сначала как будто голыми и отдельными, а потом их границы обрастают таким светящимся мхом и постепенно растворяются в воздухе, границы предметов растворяются. И тогда ты чувствуешь и родство, и прощание одновременно, хочется прильнуть к мохнатому светом дереву, к источающей свет обшарпанной стене дома, к почти упавшему забору, к родной траве и, как никогда прежде, чувствуешь боль уходящего вместе со светом мира, печаль исчезновения родного, но удержать уже ничего не можешь… и вот это чудо гаснет, гаснет… и света нет, и — дождь…».

Сквозной герой книги Козлачкова — судьба: ее могут представлять и беспощадные мойры, и неустойчивая Тюхе, богиня случая, у которой (как говаривала «дочь крымского офицера») «не всё так однозначно…». И в военной, и в мирной прозе автор наделяет этого персонажа узкоспециальными качествами — артиллерийскими глазомером, мышлением, расчетом. Сюжеты Козлачкова — о перелетах и недолетах, корректировке стрельбы и точных попаданиях в исполнении этого персонажа. Книга вышла именно в то время, когда орудием судьбы опять становится полевой бинокль.

Последние новости
Цитаты
Владислав Жуковский

Экономический эксперт, аналитик

Валентин Катасонов

Доктор экономических наук, профессор

Николай Кленов

Финансовый аналитик инвестиционной компании Raison Asset Management

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня