Культура / День в истории
1 апреля 2016 14:05

«Отец» Зверюгина и Бельмесова

135 лет назад родился великий русский юморист

1988
Аркадий Тимофеевич Аверченко
Аркадий Тимофеевич Аверченко (Фото: Карл Булла/ wikimedia)

Все в жизни решает случайность. «Шел мимо и зашел…», «Случайно встретил…», «Увидев вывеску, решил…» Раз — и жизнь повернулась! Или перевернулась.

Так и случилось с Аркадием Тимофеевичем Аверченко, высоким полноватым мужчиной, двадцати шести лет от роду, который стылым январским утром 1908 года прибыл в Санкт-Петербург скорым поездом из Харькова. А родом он был из Севастополя.

На голове приезжего была потертая меховая шапка, в руках — саквояж, в кармане пальто — одиннадцать целковых. А в душе… Бог знает, о чем он думал, но сдается, верил, что фортуна ему улыбнется.

А пока он улыбался сам. В душе. В 1913 году Аверченко вспоминал: «Несколько дней подряд бродил я по Петербургу, присматриваясь к вывескам редакций — дальше этого мои дерзания не шли. От чего зависит иногда судьба человеческая: редакции «Шута» и «Осколков» помещались на далеких незнакомых улицах, а «Стрекоза» и «Серый волк» в центре… Пойду я сначала и «Стрекозу», — решил я. — По алфавиту. Вот что делает с человеком обыкновенный скромный алфавит: я остался в «Стрекозе».

— Сколько вам лет?

— Не знаю.

— То есть, как не знаете?!!

— Так и не знаю. Когда был совсем маленьким, не умел считать, а вырос — сбился.

(Из интервью Аверченко)

Кое-какой литературный опыт у приезжего имелся. В Харькове он, служа скромным конторщиком, печатался в газете «Южный край», затем трудился в юмористических журналах «Штык» и «Меч». Оба издания приказали долго жить, чему их постоянный автор бы несказанно огорчен.

Может, это и к лучшему. Иначе Аверченко еще долго прозябал бы в безвестности — строчил бы фельетоны, корреспонденции и зарисовки об исключительно скучных событиях местного значения…

Издатель «Стрекозы» Михаил Корнфельд рассказывал, что «Аверченко принес мне несколько уморительных и превосходных по форме рассказов, которые я с радостью принял. В то время я заканчивал реорганизацию „Стрекозы“ и формирование нового состава редакции. Аверченко стал ее постоянным сотрудником одновременно с Тэффи, Сашей Черным, Осипом Дымовым, О.Л.д`Ором и другими…»

Аверченко быстро стал своим в редакции, обрел популярность. И это несмотря на то, что в журнале было тесно от талантов — там работали художники Николай Ремизов, по кличке «Ре-Ми» и Алексей Радаков, писатели Тэффи (Надежда Лохвицкая, сестра «русской Сафо» Мирры Лохвицкой), Владимир Маяковский, Аркадий Бухов, Николай Гумилев, его тезка Грин.

Он беспрестанно скрипел пером, вручая метранпажам листы бумаги, исписанные торопливым почерком. Те, набирая тексты, улыбались, а порой и смеялись. Между прочим, Аверченко редко подписывался своей фамилией, а чаще разбрасывался псевдонимами. Их было множество — «Фома Опискин», «Волк», «Фальстаф», «Ave», «Медуза-Горгона»…

«Ах, если бы наша жизнь была похожа на послушную кинематографическую ленту!.. Повернул ручку назад — и пошло-поехало…»

Аверченко

«Дюжина ножей в спину революции»

1 апреля 1908 года журнал, основанный отцом издателя, владельцем мыловаренного завода Германом Корнфельдом, вышел под новым названием — «Сатирикон» — в честь книги римлянина Петрония. «Над Фонтанкой сизо-серой / В старом добром Петербурге, / В низких комнатках уютных / Расцветал „Сатирикон“…» / Сумасбродные рисунки / Разлеглись по всем столам… / А в сторонке в кабинете / Грузный медленный Аркадий, / Наклонясь над грудой писем, / Почту свежую вскрывал…" Эти строки написал Саша Черный.

Не только читатели, но критики заметили Аверченко. В частности, сотрудник газеты «Современное слово», который писал: «Сквозь шарж, надуманность, пустое балагурство светится несомненное дарование, своеобразная наблюдательность, способность к меткой карикатуре». Рецензент счел, что рассказы Аверченко напоминают первые миниатюры Антона Чехова.

Его герои — российские обыватели: Зверюгин, Хромоногов, Капитанаки, Тырин, Бельмесов, Панталыкин и другие. Странные, анекдотичные люди. Но не выдуманные, а «списанные» из жизни…

Куприн также считал, что Аверченко — «наследник» Чехова. Забавно, что его рассказ в «Стрекозе» Александр Иванович прочитал случайно, сидя в пивной на Фонтанке, одной рукой держа кружку, в другой — вареного рака. По собственным словам, «взволновался, умилился, рассмеялся и обрадовался».

Спустя много лет, откликаясь на уход писателя из жизни и, верно, утирая слезы, Куприн писал: «Счастьем для таланта Аверченко было то, что его носитель провел начало своей жизни не в Петербурге, в созерцании сквозь грязный туман соседнего брандмауэра, а побродил и потолкался по свету. В его памяти запечатлелось ставшее своим множество лиц, говоров, метких слов и оборотов, включая сюда и неуклюже-восхитительные капризы детской речи. И всем этим богатством он пользовался без труда, со свободой дыхания».

У Аверченко ловко собранные в предложения слова чувствуют себя уютно на бумаге. Слог чистый, метафоры — к месту, чувство юмора — на должном уровне. Откуда такие лингвистические способности? Никто не знал, в том числе и сам Аверченко. Стало быть, способности ему даны свыше.

 — Где вы учились?

 — Нигде. Родители полагали, что у меня слабое зрение, и я с детским простодушием поддерживал это заблуждение.

 — Но вы что-нибудь кончили?

 — Да. На прошлой неделе.

 — Так поздно?!

— Да, это было поздно: половина второго ночи. Я кончил небольшой роман.

(Из интервью Аверченко)

В 1913 году часть сотрудников, в том числе Аверченко, разругавшись с издателем, ушла из редакции и основала новый журнал «Новый Сатирикон». Он был острым, язвительным, пользовался огромным успехом у читателей. Но вулканический пыл его авторов сдерживала бдительная цензура. Не раз случалось, что материалы и карикатуры, осуждающие и критикующие высший свет, изымались из номера, и «Новый Сатирикон» выходил, зияя белыми пятнами.

«Сатирикон» раскрепостил русский юмор, — писала Тэффи. — Снял с него оковы незримых слез. Россия начала смеяться. Стали устраивать вечера юмора…"

Главный редактор журнала Аверченко — высокий господин, тщательно причесанный, в дорогом костюме и «штучном» жилете, чей внимательный взор пронзал собеседника сквозь тонкие стекла пенсне — без суеты и со спокойствием делал свое дело. Художник Ре-Ми вспоминал: «За все долгие годы знакомства с ним я ни разу не видал его „вне себя“ от гнева, а также радость проявлялась у него в улыбке, мягком смехе, но никогда я не слышал, чтобы он хохотал».

Аверченко писал для журнала рассказы, фельетоны, театральные рецензии. Выпускал книги, которые, по словам Куприна, «шли потоком по всей России. Ими зачитывались и в Сибири, и в черте оседлости, и, во многих переводах, за границей».

Он привык к славе и даже запряг ее — в прямом смысле: купил лихача. Да и вообще разбогател: переселился в новую квартиру, обедал и ужинал в дорогих ресторанах. И в будущее глядел смело — он молод, талантлив, книги идут нарасхват. Как сочно выразился современник, Аверченко «знал много жизненных радостей и сам дарил другим радость щедрыми пригоршнями».

Но наступил 1917-й — год двух революций. А следом 1918-й, когда новая власть закрыла «Новый Сатирикон». Хорошо еще, что главного редактора не упекли в ЧК — уж слишком зло он нападал на хозяев Кремля.

«Какие вы все скучные человеки — так называемые партийные — пахнет от вас заношенным бельем, немытым телом, застарелым табачным дымом, заношенной партийной программой и серой, промозглой, как половая тряпка, скукой…»

(Из фельетона «Осенний мелкий дождик»)

…В ноябре 1920 года Аверченко уплывал из Крыма чуть ли не на последнем пароходе — за несколько дней до ухода белой армии Врангеля. В Севастополе родился, из Севастополя удалился. И — навсегда из России.

В эмиграции писатель не бедствовал, более того, жил если не на широкую ногу, то вполне комфортно. Побыл в Софии, потом — Белграде, затем переехал в Прагу — снимал номер в отеле «Злата Гуса» на Вацлавской площади. Но благополучие не спасало от глухой тоски по родине.

Изящный, тонкий юмор писателя из светлого превратился в «черный». Со всей силой он обрушился на российскую власть, которую считал нечистой силой.

В 1921 году Аверченко издал в Париже сборник рассказов «Дюжина ножей в спину революции». Она, эта самая революция представлялась ему мужиком, который в любой момент выскочит из подворотни, подставит нож к горлу обыватели и стащит с его плеч пальто. «Разве та гниль, глупость, дрянь, копоть и мрак, что происходит сейчас, — разве это революция?» Именно в такую революцию, по мнению Аверченко, надобно было вонзить дюжину ножей.

Рассуждая о нынешней России, Аверченко приходит в негодование. Но когда речь заходит о минувшем, тон писателя становится голос благостным. Порой и прерывистым — от ностальгических слез…

Сборник Аверченко прочитал Ленин и удостоил своей рецензией, опубликованной в «Правде». Он назвал книгу «талантливой», а автора — «озлобленным почти до умопомрачения белогвардейцем».

Ленин остановился на рассказе «Осколки разбитого вдребезги». Там два старика-эмигранта вспоминают дореволюционную Россию: улицы, театры, еду в ресторанах. Воспоминания прерываются восклицаниями: «Что мы им сделали? Кому мы мешали?»… «Чем им мешало все это?», «За что они Россию так?»…

Ильич считал, что автор не видит истоков революции, не понимает ее причин. Но в целом книга Ленину понравилась. Более того, он решил, что «некоторые рассказы, по-моему, заслуживают перепечатки. Талант надо поощрять».

«Беззлобен, чист был его первый смех, и легкие уколы не носили в себе желчного яда… Сатириконцы первые засмеялись простодушно, ото всей души, весело и громко, как смеются дети. В то смутное, неустойчивое, гиблое время „Сатирикон“ был чудесной отдушиной, откуда лил свежий воздух».

Куприн: «Аверченко и „Сатирикон“»

В 1923 вышла книга Аверченко «Двенадцать портретов», о которой он писал, что это — «нечто среднее между портретной галереей предков и альбомом карточек антропометрического бюро при сыскном отделении». Он жестко, а порой с ненавистью описывает личности Керенского, Дзержинского, его сослуживца по ВЧК Петерса, Шаляпина, Горького

«Правда он был только зрителем этого нескончаемого театра грабежей и убийств, но сидел всегда в первом ряду по почетному билету… — писал о „Буревестнике“ Аверченко. — Он первый восторженно хлопал в ладошки и оглашал спертый „чрезвычайный“ воздух мягким пролетарским баском: Браво, браво! Оч-чень мило. Я всей душой с вами, товарищи!»

Ушедшая Россия для Аверченко — большая помещичья усадьба. «С расчетом жили люди, — писал он. — Замахиваясь в своих делах и планах на десятки лет, жили плотно, часто лениво, иногда скучно, но всегда сытно, но всегда нося в себе эволюционные семена более горячего, более живого и бойкого будущего…»

Устами своих героев он вспоминает петербургские закаты, «небо — розовое с пепельным, вода — кусок розового зеркала, все деревья — темные силуэты, как вырезанные. Темный рисунок Казанского собора на жемчужном фоне…»

Он мечтает постоять со свечкой в руках у храма Василия Блаженного, вдохнуть московский воздух, послушать шум дождя. «Когда я начинаю думать о старой, канувшей в вечность России, — писал Аверченко — то меня больше всего умиляет одна вещь: до чего это была богатая, изобильная, роскошная страна, если последних три года повального, всеобщего, равного, тайного и явного грабежа — все-таки не могут истощить всех накопленных старой Россией богатств».

Ежели бы восстал из могилы замечательный русский писатель Аркадий Тимофеевич Аверченко и оглядел наши просторы, то еще пуще поразился бы — Россию и поныне, несмотря на целые орды терзающих ее казнокрадов и лихоимцев, не растащили окончательно…

Последние новости
Цитаты
Владимир Лепехин

Директор Института ЕАЭС

Олег Смирнов

Заслуженный пилот СССР

Роман Родин​

​Заместитель Директора Департамента Финансовых рынков Банка «Солидарность»

Комментарии
В эфире СП-ТВ
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня