Культура

«Где каждое пирожное стонет от тоски о прошлом…»

Сергей Шаргунов представляет неизвестные письма Олеши, Зощенко и Мандельштама

  
7433
Валентин Катаев
Валентин Катаев (Фото: рисунок Евгения Петрова)

Тридцать лет назад на 90-м году жизни ушел писатель Валентин Петрович Катаев.

В издательстве «Молодая гвардия» в серии ЖЗЛ выходит книга Сергея Шаргунова — исследование катаевской биографии.

За время работы над книгой мне случилось сделать открытия.

Я узнал о первой женитьбе Катаева в Одессе на Людмиле Гершуни и обстоятельствах второго брака с тоже одесситкой Анной Коваленко (Мусей по прозвищу «Муха»), художницей, в 23-м переехавшей в Москву. О его расстрелянных двоюродных брате и сестре. О его близком родстве с новомучениками — архиереями. Об откровениях парижской гадалки-турчанки (она увидела скрытый под одеждой рубец от раны времен Первой мировой и будущую золотую звезду Героя Соцтруда).

А еще я обнаружил неизвестные, нигде не публиковавшиеся письма не только Катаева, но и Олеши, Ильфа, Петрова, Зощенко, Мандельштама

Письма из личного архива племянницы Анны Коваленко — Людмилы Сергеевны публикуются впервые, с ее любезного согласия.

В свои девяносто она, затягиваясь сигаретой и поблескивая бриллиантами золотого кольца, в начале 20-х купленного «Валей», ясно и ярко рассказала, как он развлекал ее стихами и катал на извозчике, водил на Страстной бульвар, где сажал на верблюда, который однажды, чем-то разгневанный, оплевал его с ног до головы. И весь в верблюжьей зловонной и тягучей слюне Катаев бежал с девочкой по бульвару…

Отмывшись, сидел в кресле, вытянув ноги к печке, а она сидела на его ногах, а он что-то торопливо писал в блокнот…

Один из сюжетов, восстанавливаемых по письмам, отношения Юрия Олеши с Симой Суок.

Три сестры-одесситки, дочери преподавателя музыки, австрийского эмигранта Густава Суока, уверенно прописались в истории отечественной литературы.

На старшей Лидии женился Эдуард Багрицкий. Их в 1920-м познакомил Катаев, так изображавший избранницу «бездельника Эдуарда»: «скромно зачесанная, толстенькая, с розовыми ушками, похожая на большую маленькую девочку в пенсне». На средней Ольге уже в Москве женился Олеша, но поначалу он был счастлив с младшей, Симой. Они познакомились в Одессе в летнем кафе, где он читал стихи.

Но затем Серафима бросила Олешу и ушла к поэту и видному советскому функционеру Владимиру Нарбуту.

Приехав в Москву из Харькова в 22-м году, Олеша стал жить у Катаева. Страдальческая ревность, испытанная им в то время, передана в его романе «Зависть». Это не скрывал и сам Олеша, указывавший, что главный прототип его Андрея Бабичева — Нарбут: «Если бы он был не „колбасником“, а, скажем, заведующим издательством, — это было бы пресно».

Осенью 23-го Олеша ненадолго вернулся в Харьков, откуда писал в Москву: «Будь проклят тот день и час, когда я решил ехать в Харьков. Это было так же безрассудно, как если бы дали брюшнотифозному, который поправляется, свиную отбивную. Боже мой, как ужасно! Я живу в собственной могиле. Все те ужасные чувства, которые мучили меня в Харькове в прошлом году — повторились с удвоенной силой. Это страшный рецидив… Я был в своей комнате у Фаины, у себя, у мертвого в гостях. Ничто не переменилось, все осталось, как будто я вчера заснул… Только там, где жил Нарбут, в этих трех заветных окнах теперь учреждение, и над главным окном горит огромный фонарь. Здесь я снял шапку и стоял очень долго… Теперь я вижу, что ничто во мне не прошло, что только Москва заглушила, как наркоз. Я только второй день в Харькове, завтракаю сейчас (Валя!) там на Екатеринославской, где каждое пирожное стонет от тоски о прошлом… Оказывается, что проездом из Крыма Нарбуты жили в Харькове. Фаина видала Симу. Она страшно загорела и страшно худа. Фаина спросила ее: „Жив ли Олеша?“ И Сима весело и доброжелательно с улыбкой ответила: „Живет, живет, и очень хорошо живет“… Не знаю, вероятно, сбегу — здесь так мучительно, так трудно, здесь переживаешь дважды собственную смерть. Это не слова — вы видите, я не мог обойтись без участия, я сразу написал к друзьям. Я не могу, я сдохну в этом городе на гнилых реках…»

А вот письмо Олеши — бывшей жене: «Милая Симочка! Мне очень хочется тебя увидеть. Семь месяцев я тебя не видел. До меня доходили только слухи о тебе. Ты понимаешь, как мне интересно увидеть тебя теперь — как ты выглядишь, как одета. Много воды утекло, многое переменилось, — а я даже голоса твоего не слышал целых семь месяцев! Если ты ничего не имеешь против, сделай так, чтобы можно было тебя увидеть. Мой телефон 42−20 (от 11 — 5 ч.). Стараюсь узнать, и не могу номер твоего телефона. Помню, что твое рождение 1 июня по ст. стилю, помню еще одну чудесную дату, о которой ты, вероятно, уже забыла. Все это не важно, — важно твое самочувствие, здоровье, о котором я очень беспокоюсь, — твои наряды, твои симпатии. Обо всем этом мне очень хочется знать, — без всяких надрывов, а просто, по-товарищески. Ты все-таки и теперь — для меня самый дорогой, самый близкий человек. Разлука с тобой — большое горе. Ты это знаешь. Поэтому очень прошу тебя — не оставь без внимания этой моей записки. Крепко жму и нежно целую руку».

По Катаеву, на время Олеше удалось переманить Симу к ним в квартиру в Мыльников, но вскоре во двор явился бледный Нарбут, и, называя всех по имени отчеству, обещал застрелиться из нагана, если Сима к нему не вернется. И она вернулась…

… А вот письма Михаила Зощенко.

«Наверное старею, — писал он Мусе-Мухе 25 сентября 27-го года. — Не понял, почему Вы подписали Ваше письмо — М. Катаева. Неужели я забыл Ваше имя? Мне точно помнится — Анна Сергеевна… Вал. Петр. напрасно ругал меня за медлительные мои сборы. По-моему, я спас его жизнь. Он ведь собирался ехать в Ялту. И поехал бы, если б не я». (Подразумевалось землетрясение, случившееся в Ялте 12 сентября, с жертвами и большими разрушениями.)

Письмо Зощенко Анне от 8 февраля 31-го года, на самом деле, адресованное ее мужу, приведу полно — по-моему, читается как рассказ.

«Дорогая Муся, пишет Вам некто М. М. Зощенко. Здравствуйте, дорогая Мусенька! Обращаюсь к Вам с нижайшей просьбишкой — напишите мне небольшое письмецо. Дело в следующем. Ваш полупочтенный супруг Валентин Петрович, известный гуляка и лежебок как-то такое (так в тексте — С. Ш.), месяцев пять назад не ответил мне на мое письмецо. Письмо было вежливое, со многими приличными словами и даже с комплиментами. Но этот человек, совершенно так сказать отпетая личность, коему мне писать как-то даже теперь унизительно, не соизволил мне ответить. За что в свою очередь я когда-нибудь его чрезвычайно унижу. Одним словом писать мне ему сейчас не годится. И в силу этого приходится беспокоить Вас, дорогая Мусенька. Я собираюсь в феврале побывать в вашей милой Москве. Хотелось бы, конечно, повидать всех друзей. И этого, конечно, Валентина Петровича, и дорогого моего престарелого Юрочку Олеша. И Вас, конечно. И Вашу сестричку Тамарочку.

Так вот не будете ли Вы так любезны написать мне — полагает ли Вал. Петр. быть в Москве в феврале. А также Юрочка. Где он и что. Какой его адрес. Не думает ли он уехать куда-нибудь на февраль и тем самым отдалить нашу дружескую встречу еще на год на два. Не собирается ли Катаев поехать в марте на Кавказ? Я собираюсь. Я хочу поехать в Тифлис. И хочу в духане выпить вина. Может быть и духанов больше не будет. А я еще и не видел, что это такое. Не охота умирать, не повидав всего.

Перед Кавказом я поживу в Москве. Буду очень веселиться. И в силу этого мне желательно знать, что думают про это мои друзья. Однако может на Кавказ я и не поеду. А поживу в Москве дня 4 и поеду обратно до своего дома. Неизвестно, какие мысли у меня будут в те дни.

Вот дорогая Муся, в этом и заключается моя просьбишка. Не поленитесь пожалуйста, сядьте к столу и напишите мне про все и про ваше житьишко. И кто у вас бывает. И зачем. И пьют ли мои друзья. И какая погода в Москве. Впрочем про погоду не обязательно — я еще не знаю когда я буду в Москве. А может быть я и в Москве не буду, а поживу себе тихо в Ленинграде. Но во всяком случае узнать все хочется.

Что до меня и до моей славной жизни, то я живу прямо скажу тихо и даже робко живу. С виду я очень похудел. Хожу желтый, как сукин сын, от многих моих пороков — карты и женщины — а также и по причинам высшего значения.

Так вот, Мусенька, крепко целую Вашу ручку и с нетерпением поджидаю Вашего письмеца.

До свиданья. Привет А.Н.

Ваш М. Зощенко.

Юрочкин адрес не позабудьте. А может он у вас живет? С него хватит".

Катаев и Зощенко общались до конца, несмотря на литературно-политические события, в дальнейшем омрачившие их отношения.

…"С Мандельштамом дружили", — говорил Катаев.

Они познакомились в 1922-м в голодном Харькове.

В том 22-м Осип Мандельштам и Надежда Хазина, чей роман начался в 19-м в Киеве, зарегистрировали брак.

Надежда Яковлевна вспоминала: «О.М. хорошо относился к Катаеву: „В нем есть настоящий бандитский шик“, — говорил он», — и продолжала так, будто знала о тюремной ловушке, из которой тот вырвался и которая в итоге погубила ее мужа: «Это был оборванец с умными живыми глазами, уже успевший „влипнуть“ и выкрутиться из очень серьезных неприятностей. Из Харькова он ехал в Москву, чтобы ее завоевать».

Катаев предложил Надежде Мандельштам пари — «кто раньше завоюет Москву». Он первым ринулся в столицу, но очень скоро в том же 22-м туда перебрались поэт с женой.

А вот обнаруженное мною письмо Мандельштамов, отправленное из Крыма в августе 23-го.

«Друг Катаев — Валентин и друг Олеша Юрий! Милые дети! — взывала Надежда Яковлевна. — За неимением богатого отца, очутившись на мели в Крыму, обращаюсь к вам с деловым предложением — вышлите нам заимообразно сроком на три недели 2 червонца. Я думаю, деньги вам пригодятся и тогда, когда мы приедем в Москву. Не оставляйте старую няню (Мандельштам в письмах называл себя «няней" — С.Ш.) и его дряхлеющую питомицу без червонушек — иначе нам не приехать в Москву. А кроме того прошу мне написать подробный отчет о всем происходящем в Москве (Мар, Мира…) и нет ли новых возможностей. Где ползает Муха? Целую ее в нос. Крым как Крым. Старцы пасутся в санатории и я с ними. Курим мерзейшую капусту. Дукат! Дукат! Хочу в Москву. Надя».

На обороте поэт приписал: «А я целую Муху! Ваш. О. Мандельштам» и приложил следующее письмо: «Дорогой Валентин Петрович! Когда автомобиль наш (Дора?) остановился по случаю поломки на раскаленном шоссе где-то в Семеизе какая-то Дора подошла и закричала: — Ой, что вы сделали? Зачем вы приехали? Здесь вы не поправитесь! Готовьте червонцы! — и пошла дальше, прижимая к груди купленные за сто миллионов яйца.

Здесь кроме того обычай: с червонца сдачу не давать, а предлагают забрать на всю сумму червонца, хотя бы в рассрочку — товаром. Похоже, кроме червонцев в обращении денег нет.

Профессора, поддерживая друг друга, спускаются к морю (Сакулин* и др.), как старцы античной трагедии, с посохами и в бумажных коронах.

Я все время хвораю, чувствую себя так, если бы меня выкупали в кипящем масле и облепили потом клопами. Но кроме шуток — Надюше необходимо здесь пробыть 6 недель. Мне нечем заплатить за ее пансион. Не хватает всего 6 червонцев (30 я достал в Москве). Я написал отцу, брату… На редакцию, сами знаете, расчет плохой. Займите мне парочку — если у вас дела не плохи.

Жалко. Столько сборов — и из-за пустяка не могу дать Наде шесть недель отдыха, которые ей так нужны.

Юрий Карлович милый! Именем Доры — чей дух витает здесь — Ай-Петри видна даже из уборной — не оставьте и вы! Если бы каждый - по одному! Верну в первую же неделю по приезде (я не с пустыми руками вернусь)".

А потом была другая жизнь: арест, ссылка, возвращение, новый арест, перед которым Катаев хлопотал за Мандельштама и помогал ему так страстно, что даже попал в роковую докладную Ставского, направленную Ежову…

«В один из первых дней после нашего приезда из Воронежа нас возил по Москве в своей новенькой, привезенной из Америки машине Валентин Катаев, — вспоминала Надежда Яковлевна. — Он влюбленными глазами смотрел на О. М.».

Влюбленность была неподдельной — творчество Мандельштама осталось для Катаева источником настоящего искусства, строки вплелись в кровь и дыхание, навсегда пленил сновиденческий полет слова-Психеи, преодолевающий гравитацию словарей… Спустя десятилетия свободное сцепление ассоциаций превратилось в выношенный катаевский прием.


* Павел Никитич Сакулин (1868−1930) — академик-литературовед, специалист по истории русской литературы.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Виктор Алкснис

Полковник запаса, политик

Андрей Раевский (The Saker)

Военный аналитик

Андрей Гудков

Экономист, профессор Академии труда и социальных отношений

Комментарии
Новости партнеров
В эфире СП-ТВ
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости НСН
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня