Москвич под вашингтонским ливнем

Мрак окутал «Пентагон» — зловещий штаб агрессивной военщины…

Злые струи хлещут по Госдепартаменту — гнезду диверсий и провокаций …

Яростный гром грохочет над Белым домом — центром меркнущей империи…

Так — держась языка пропаганды — можно было начать очерк о столице Америки. Можно, да не хочу. Потому что эти клише превращают разговор о ней в пародию, а еще хуже — в подражание воплям «холодной войны». А они меня не радуют. Хотя — да: их важно изучать. Надо ж знать, какими словами удалось так напугать одну часть народа, и увлечь другую, что обе и теперь — спустя четверть века после противоборства США и СССР — на них реагируют. Но, для таких изысканий я найду другое время и место.

А пока напомню: и в советское время была, и сейчас есть третья часть нашего народа — те, для кого Америка — не источник зла и не объект злобы. К этой части отношу себя я. Есть американская поговорка: аttitude is everything — всё зависит от отношения.

И потому, угодив недавно в Вашингтоне в неделю, до краев залитую дождем, я не тратил время на проклятия, расхаживая под зонтом от бара и клубу, от памятника к мемориалу, старался видеть мир полным не угроз, а возможностей. И этих заметок.

Поиск веселого бэби

«Приходи ко мне, мой грустный бэби, / о вине, фантазии и хлебе / будем говорить мы спозаранку / есть у тучки светлая изнанка…» — напевал, бывало, мировой писатель советского происхождения Василий Аксенов свой перевод старой джазовой песенки, сочиняя знаменитую книгу об американской жизни.

Есть в ней и такой эпизод:

«В 1952 году… случилось мне попасть в московское «высшее общество»… Девушка, с которой я танцевал, задала страшный вопрос:

— Вы любите Соединенные Штаты Америки?

Я промычал что-то нечленораздельное.

— Я люблю Соединенные Штаты Америки! — Девушка… с вызовом подняла кукольное личико.

— Ненавижу Советский Союз и обожаю Америку!

Потрясенный… я не мог и слова вымолвить".

Своё слово Аксенов скажет через десяток лет. И не только в ушки множества девушек, но и в русской и мировой литературе. Да так ярко, что его слово забросит его в Вашингтон, а чужое — повелит лишить гражданства.

Я писал свои книги о Василии Павловиче, в основном, в России и Франции — работать над ними в Штатах не довелось — вот и решил взять паузу в делах и хотя бы пройтись по здешним «аксеновским местам» — Джорджтауну и окрестностям.

Я — очкарик. Но к моим, как их звали в армии — «моноклям» — эта прогулка добавила оптику аксеновских описаний. Это помогало. Особенно в дождь.

И всё же элегантные двух-трехэтажные дома из красного и терракотового кирпича то с высоким крыльцом, то с баром, магазином или галереей — я видел своими глазами. Говорил с жителями — веселыми, свойскими людьми, готовыми поболтать, а то — предсказать будущее в заведении мисс Элани «Душеведение; гадание по руке и Таро; запись не требуется», угостить пивом из своей пивоварни, удивить вручную расписанной куклой или расшитым панно, а то и продать картину или скульптуру — это уже в «Галерее Марши Матейко», «Галерее Алекса» или в «Открытом доме изящных искусств».

Их окна светились на Эр и ближних стритах. «Эр» — это R. Немало улиц названо буквами. Иные соединяют авеню — Массачусетс и Висконсин. На неё-то я и вышел — к нашему посольству похожему сразу и на станцию слежения ПРО и на неофеодальный редут. Такой дизайн не присущ району посольств. Обычно это викторианские особняки вроде embajad’ы Колумбии или «древние» замки как эстонский saatkond.

Близ эстонского — памятник генералу Шеридану, воителю прерий. И тут же — статуя бизона — их хозяина. Они глядят друг на друга без симпатии. Оно и понятно, ведь:

Генерал Шеридан побеждал как буран

горделивых южан и индейцев.

А бизон — это бык, не козел, не баран,

но — носитель упрямой идеи.

Вот и встретились вдруг Шеридан и Бизон —

Вашингтонских пространств ветераны.

И освоил бизон шериданов газон,

Ну, а прерии — под Шериданом.

Вот он весь — на фоне фиолета, тянется рукою к пистолету. Чуть кивая голову в сторону клуба «Космос» — храма наук и искусств. С виду это дворец парижских вельмож в уменьшенной версии. Кстати, в конце XX века это средоточие таланта и интеллекта открыло двери дамам. На него благосклонно взирают бронзовые Ататюрк и Масарик — каждый от своей миссии. А Ганди — нет. Он, семеня босыми ножками, проходит улицей. Один. Под ливнем. В плохонькой одежке. В асфальт втыкая твердый дрын.

А мне — в другую сторону. К площади Дюпон Сёркл. Так что, уважительно раскланявшись с махатмой, следую улицей «Кью».

Дюпон Сёркл и Лафайет Сквер

Путь мой лежит под столетними липами. Их кроны протекают. А что ж не пройтись с красивым зонтом мимо добротных домов с медными ручками дубовых дверей, фигурками уток, мокрыми окнами где гардины и картины — к площади таверн и лавок, являющих редкости мира кож, табаков, мебели, алкоголя и других доборых ремесел.

Машины плывут. Всё замедленно. Движения плавны в лоне ленивого ливня. Плывут и девицы. Прав мой друг Рустем Сафронов: у них другой теплообмен. Под дождиной — без зонтов и капюшонов, светлые волосы липнут ко лбу. По лужам — без сапог и башмаков — тоненькие туфельки на босу ногу… И попки мокрые. А им — чихать.

От Дюпон Сёркл — площади с круговым движением, в разные стороны улицы ведут в эти самые разные стороны Вашингтона — городища с шестимиллионным населением.

Классик пишет, что в сухое время здесь почти Европа. Сипатый саксофонист дует «Опавшие листья». Косматый гитарист тренькает из Пако де Люсии. Конопатый гармонист играет «Синий троллейбус». Толпится и резвится разноплеменный пипл.

Но пипл и мьюзик смыло. Остался лишь усатый эллин, что машет с вывески бокалом. Прельщая вострыми перцами с тонкими специями, вина ушатом, шпинатом и томатом — с жарким ароматом оттоманских трав и балканских приправ. Сложим зонт с лого «Stolichnaya». Зайдем в «Таверну Зорбы». А отведав шашлыков, редиса и водки из аниса, снова — под небо Вашингтона.

Фиолет заката стёк в сигарно-коньячные сумерки. И путь мой пролег к Лафайет Сквер. К ней обращен портик Белого дома. Там под мощными буквами JOBS на Тоговой палате, окруженный пушками бронзовый генерал Лафайет выглядит храбым воробушком американской революции. Темнеет и на любимим месте протестующих всей мастей пусто. Если не считать школьников, льнущих к решетке резиденции президента. В свете прожекторов она схожа с плантаторским домом позапрошлого века.

Следуя от одной площади к другой я, само собой, пересек уникальный канал Чесапик-Огайо. Днем мулы тянут по нему старинную баржу. И видно, как сквозь его деревянные шлюзы сочится вода времен, что течет из развеселой эпохи пшенично- кирпичного малыша-капитализма, что, растя и разливая, куя и тачая, строя и торгуя и знать не ведал, что переедет в электронно-стекло-бетонные хоромы да палаты.

Не миновал я и «Блюз эллей» — «Переулка блюза» — знаменитого клуба, где когда-то на вопрос телевизионщиков: а что вы скажете если сейчас сюда войдёт Горби, великий Диззи Гиллеспи ответил: тут мне, ребятушки, сразу и кранты… Но «Переулок» — это совсем другая история. И расскажу я ее отдельно. А пока пойду домой.

Благо живу в трёх шагах от Белого дома.

«Харрингтон» и «Мэйфлауэр»

Мой отель «Харрингтон» — прост как блок-пост. Эмблема — то ли летучая мышь, как у спецназа, то ли секира, как у гнома в «Братстве кольца». Высотка на углу 11-й улицы и улицы-И. Наследие «ревущих двадцатых». В номере окно, жалюзи, «королевская кровать», комод с TV, тумба с лампой, стол с телефоном. Всё — ступить ногой уже негде. Вроде как в гангстерских фильмах. Вот раскроются сейчас тихо двери. Войдут пацаны в шляпах беж, пальто «персик» и перчатках бордо. И из «Томпсона»: а-та-та-та…

Зато ванна огромна и вделана в пол. Нет-нет, а видится: выныривает из нее краса в с тату «Футбольный клуб русалок Потомака» во всю впечатляющую грудь…

Внизу — холл, где смелые скауты, спелые венгерки и дебелые тёти-моти из Айдахо. О-хо-хо, — вздыхая, следит за ними итальянец за кассой.

Не так в «Мэфлауэре», где жили знаменитости, и теперь — прелестная москвичка Надежда Явдолюк — директор премии «Серебряный лучник», которую мне здесь вручили за книгу о Кеннеди — то есть за вклад в развитие отношений России и США.

Здесь — огромный холл. Классный бар. Мартини драй. Надежда. Не отель — а рай. Леди-джентльмены тонут в креслах. У входа — лиловый негр. На сгибе руки — манто.

Тут из классного из бара будто с выпускного бала выпадает душка — до чего воздушна — вся в джинсе, кисие и муслине. Но — ловко схвачена лиловым, облачена в манто, усажена в голубую «Испано-Сюизу» и увезена — кто знает к каким приключениям.

А в «Харрингтоне» — слева кафе открытое до 9 вечера. Справа — кабак «Хэрри'з» — до двух ночи. Захожу в пивную. Занимаю стол. Лезу на табуретку, словно на престол.

— Дайте вы мне пива…

— Может быть, вина?

— Нет. А где ж красавица, что так люблю я?

— Нэнси нынче нет. Отгул взяла.

И все дела.

Вообще, мест, открытых до двух в Вашингтоне — поискать. Ночью бар «Хэрри'з»

полон. В нем рюмок звон и гомон. И гостя — хоть из Кейт-Сити, хоть из Екатеринбурга — всегда порадуют виски «Джек Дэниелс», пиво «Сэмуэль Адамс» и сочный гамбУргер.

Отведав, иду гулять. Сна — ни в одном глазу. Временные пояса сместились. Как объяснить? Говорят: время — деньги. Так вот: это — когда деньги уже американские, а время еще московское. А всё равно: от моего бара — как до Белого дома — до ФБР, МВФ

и НКП — Национального клуба прессы, где вручали премию — по пять мину.

Но до Молла — огромной поляны, что меж Капитолием и мемориалом Вашингтона — дольше. Выхожу. Сносит. К ливню добавился ветер. Струи параллельны земле. Зонт — обуза. Мимо шикарного ресторана «Фого де чао» и ФБР (уже три, а окна горят) лечу к Моллу. Капитолий как санаторий ЦК КПСС уровня выше среднего. Монумент подпирает высь. За ним — мемориалы: Джефферсону, Второй мировой, Рузвельту, Мартину Лютеру Кингу.

Там, у памятника герою ненасильственной борьбы за права черных есть надпись: «Истинный мир — это не когда нет напряженности; но когда есть справедливость».

Непугливые люди

Американцев учили смелости их вестерны и фильмы про войну. А глобальным общечеловеческим ценностям — Рональд Рейган и Михаил Горбачев.

Итог: они не боятся Россию. Совсем. Намекнешь в беседе — вскидывают брови. Бояться? Русских? God, why? Нынче не паранойные 50-ые, чай. Не убойные 60-е. Не застойные 70-е. 2-е десятилетие III тысячелетия. Новый мир. И мы вас в нем не боимся.

— А Украина?

— Украина? Ах, Украина… Ну да, ей заниамется Керри. Там у нас какие-то трения. Но это не повод бояться. Вы ж не террористы. Не воины ислама. Не красные фанатики. Добрый христианский народ. Кстати, покажите: где Украина-то…

Несут роскошный матовый глобус. Внутри — свет.

Нет! Они отлично образованы. Но американец — литейщик, шофер, адвокат, ученый, бизнесмен, чиновник, писатель — он, прежде всего, в курсе своего дела. Прочее — увлечения и развлечения. А тут уж кому — что: бейсбол, «Плейбой», рыбалка, Украина…

Короче, не боятся они нас. В массовом порядке. Не боятся, но уважают. У многих вы увидите «Братьев Карамазовых» с «Анной Карениной». Или радостно предъявят СD с музыкой Чайковского, Скрябина, Рахманинова: ну, как — ставим?

Жаль, я не встречал американских украинцев. Они бы реагировали иначе. А те, с кем говорил не увязывают нынешнюю Россию с СССР. Чего не скажешь о наших спецах, что частью боится этой связки, а частью принимает желаемое за действительное.

Да, иные политики, дипломаты и еще бойкие на язык, но уже заскорузлые в своей агрессивности боевики «холодной войны» видят всё иначе. Но я не о них, а о тех, с кем общался — деятелях издательского и шоу-бизнеса, людях искусства, науки и культуры.

Кстати, многие из них всегда относились к России (даже к советской) без ужаса. Порой, это требовало такой же смелости, как и такое отношение в СССР к США. Салют сенатору Джо Маккарти — гонителю «национал-предателей».

Это что-о-о? Всякие писатели, музыканты, художники, режиссеры, профессора не одобряют политику властей? А ну пошли на сенатские слушания! Ужо мы вам прилепим ярлык изменников интересам США. И что? Тысячи людей намаялись, Чарли Чаплин бежал в Швейцарию… Помнят ли нынче Маккарти? Да. Как пьяницу и врага свободы, фактически изгнанного из Сената. А Чаплина? Да. Как великого художника.

Покидаю гостеприимный дом с надежной…

Вечный огонь

Бывает, тучный свинец небес не мешает думать, что всё изменится к лучшему.

В такое утро мы с Рустемом с «Голоса России» едем в Арлингтон — к могилам членов клана Кеннеди, павших в битве за власть. И их дети, к ней не причастные.

По пути небольшие агитплакаты — выборы мэра и горсовета. Всё ясно: Дарелл Томпсон: За прекрасный район и великий округ! И еще яснее: Рету Люис — в мэры! Сейчас плакаты — дань традиции. Главное — дебаты, встречи с избирателями, интернет, радио и TV. Так было уже во времена Джона Кеннеди.

Арлингтонский мемориал — огромен и скорбен. И эта скорбь величественна. А могилы Кеннеди — просты. У Роберта — белый крест, каменная плита. Тут же радом Эдвард и сын Джона — Патрик. Вот и Джон. Вечный огонь, доска — на сей раз из металла. Выше на холме — колоннада и национальный флаг. Везде напоминания: «Национальное Арлингтонское кладбище. Уважение и молчание». Молча и уважительно мы удаляемся.

* * *

На пути в Москву — в самой его середине — рассвет (или всё же закат?) раскрасил мой иллюминатор цветами российского флага. Внизу — красный. Выше — синий. Еще выше — белый. А совсем вверху — бескрайняя глубина. Откуда на нас взирает Господь. Возможно, с недоумением. И точно — с любовью.

Фото: EPA/ИТАР-ТАСС