Открытая студия
10 сентября 2015 14:41

Налоги отрезвят россиян

Доцент кафедры финансовых рынков и финансового инжиниринга РАНХиГС Сергей Хестанов о «черном рынке» и дефиците, наращивании несырьевого рынка, «голландской болезни» России, предложениях Глазьева по преодолению санкций

4055

Василий Колташов: Гость «Открытой студии» — экономист, доцент кафедры финансовых рынков и финансового инжиниринга РАНХиГС при президенте России Сергей Хестанов.

Сергей Александрович, советник российского президента Сергей Глазьев выступил с рядом предложений по спасению отечественной экономики. Ваше мнение о состоянии экономики страны, действительно ли ее можно спасти?

Сергей Хестанов: С точки зрения устойчивости государственных финансов, финансов крупных корпораций, ситуация в российской экономике отнюдь не такая, чтобы ее можно было бы спасать. Да, мы столкнулись с экономическим спадом, да, у нас падает ВВП, у нас падает оборот розничной торговли, снижаются реальные доходы граждан, довольно высокая инфляция, но ситуация далека от катастрофы. Поэтому проводить пожарные меры по спасению, даже ставить вопрос о таких мерах, не совсем верно.

В.К.: — Но идет отток капитала, его-то нужно останавливать?

С.Х.: — Теоретически это сделать можно. Но при этом вред от административного пресечения оттока капитала может быть гораздо выше. Во-первых, у нас до сих пор, об этом как-то забывается, положительное сальдо торгового баланса. Страна зарабатывает больше, чем тратит на закупку импортных товаров, чем приплюсованный к этому отток капитала. Вместе с тем у нас положительное валютное сальдо: страна зарабатывает валюты больше, чем тратит. Поэтому, как ни странно, можно спорить с этим утверждением, я готов его обосновать, но принимать какие-то специальные меры против оттока капитала не стоит. Во-первых, несмотря на отток капитала, сальдо положительное, во-вторых, что значит отток капитала? Отток капитала складывают из разных компонентов. Отчасти это возврат кредитов, которые когда-то брались, ни для кого не секрет, что введены санкции. Самое значимое следствие введения санкций — это то, что наши предприятия не могут занимать средства на западных финансовых рынках. Соответственно, мы кредиты возвращаем, новых кредитов не берем, и это приводит к определенному оттоку капитала. На мой взгляд, это абсолютно нормальный процесс. В конце концов, конечно, грустно, что новых кредитов не дают, но, по большому счету, и — не обязаны.

В.К.: — Сергей Глазьев предлагает запретить покупку валюты юридическим лицам без основания совершенной платежной операции, т.е. операции по займу, а также ввести временный налог резервирования средств на конвертационные операции.

С.Х.: — Сделать можно, но это отбросит нас в эпоху позднего СССР. Так уж получилось, что я значительную часть жизни прожил в СССР, помню реалии тех лет, когда существовал официальный курс доллара и курс «черного рынка». Причем отличия были примерно в 3−4 раза. В настоящее время такая картина наблюдается в Венесуэле. И, судя по тому, какими темпами падает уровень жизни, вряд ли это хорошее решение. На мой взгляд, искусственно бороться с оттоком капитала совершенно бесполезно и даже вредно.

В.К.: — В Венесуэле были серьезные претензии у левых экономистов, которые считали, что нужно замещать импорт, создавать мощности, огромный приток денег в Венесуэлу. А ведь мы тоже закупали, у нас, по крайне мере, есть советская база, даже люди, которые подготовлены к замещению импорта?

С.Х.: — Дело в том, что правильнее говорить не о механическом импортозамещении, а о наращивании несырьевого экспорта. Потому что, забавно, но так уж устроена современная экономика: производить у себя весь спектр того, что потребляется, экономически нецелесообразно. Имеет смысл сконцентрироваться на производстве того, что в силу тех или иных причин у нас получается конкурентоспособным, а то, что у нас конкурентоспособным не получается — покупать. Если, с точки зрения структуры экспорта и импорта, они будут примерно симметричны, то мы почти перестанем зависеть от колебания курса национальной валюты. Очень яркий, наглядный пример: еврозона. Когда курс евро к доллару упал с 1,6 до 1,18, а это случилось резко, за несколько месяцев, кстати говоря, в процентах это падение чуть ли не больше нашей недавней девальвации. Тем не менее, реальная инфляция, как была чуть выше 2% в год, так, примерно, в этих цифрах и остается.

Она «плавает» по странам, понятно, выше в Греции, ниже в Германии. А чудо это заключается в следующем: у них структура объема экспорта и импорта продовольствия, промышленной продукции и сырья примерно совпадают. В результате значительная доля того, что в еврозоне потребляется, там же и производится. Поэтому, кроме узких специалистов финансового рынка, средний европеец на курс евро вообще не обращает внимания. Потому что на ценах это не сказывается, они просто не замечают колебания курса валют. У нас же ситуация следующая: почти весь экспорт — это сырье или продукция первичного передела с небольшим вкраплением экспорта вооружений, где готовая продукция. А импорт — товары народного потребления. У нас около трети потребительской корзины среднего россиянина — это импортные товары. Понятно, что разворачивать у нас внутреннее производство тех же смартфонов бессмысленно. Наш рынок не слишком большой, заработать это предприятие хорошо не сможет. Поэтому часть продукции имеет смысл покупать за рубежом, но для того, чтобы компенсировать структуру нашего экспорта, нам нужно экспортировать не только сырье и продукцию первичного передела, а какие-то товары, где добавленная стоимость выше, чем у нашей нефти, газа, металла и продуктов нефтехимии.

В.К.: — В этом и состоит вопрос: кому мы будем экспортировать товары, которые не являются сырьевыми? Вот СССР имел обширное многоотраслевое производство товаров, но не получилось

С.Х.: — Имел, но какой ценой это достигалось. СССР либо экспортировал соцстранам, которым, фактически, навязывал свою продукцию, либо в страны третьего мира в кредит, который потом пришлось списать. Потому что, за редким исключением, значительная доля советской продукции по соотношению цена-качество была неконкурентоспособная. Более того, даже для некоторых важных строек продукцию и оборудование приходилось закупать за рубежом.

В.К.: — А сейчас?

С.Х.: — Сейчас ситуация чуть легче из-за того, что доступ к технологиям проще.

В.К.: — А что это за товары, и кто их будет покупать в условиях второй волны кризиса?

С.Х.: — Вопрос открытый. Но, если мы хотим, чтобы наша экономика была сбалансированной и колебания валютного курса не прекращали всплеск инфляции — этого надо добиться.

В.К.: — Может, нужно опереться на внутренний рынок, простимулировать внутренний спрос и заместить его внутренним производством, чтобы уже потом выходить на мировой рынок?

С.Х.: — Это слова из серии: хорошо быть здоровым и богатым. Да никто не спорит, это прекрасно, замечательно, но сделать это на практике не получается.

В.К.: — А почему, есть же такие огромные резервы, Кудрин накопил, говорил, деньги лишние, пусть копятся?

С.Х.: — Кудрин смягчил для России «голландскую болезнь». Ведь то, с чем столкнулась Россия, особенно в «тучные годы», уже было в истории, хорошо изучено, известно как «голландская болезнь»

В.К.: — Сергей Глазьев предлагает ограничение предельной маржи в 25%, когда цена производителя и цена продавца отличается на 25%. По-моему, очень хорошее предложение?

С.Х.: — Предложение звучащее, но не имеющее шансы быть реализованными. Во-первых, это невозможно сделать технически. Никто не мешает повторить процедуру перепродажи несколько раз и получить любую цену в конце, это раз. Что, кстати говоря, отечественные производители сделают легко. Либо возникнет дефицит, либо «черный рынок», либо, скорее всего, и то и другое.

В.К.: — Многие экономисты говорят, что России нужны так называемые структурные реформы. В чем их суть?

С.Х.: — Эти структурные реформы до смешного просты. Нужно заметно снизить количество регулирующих актов и упростить их. Потому что сейчас, если попробовать, соблюдая строго все инструкции, нормативы, законы от юридических до технологических регламентов, то почти никакое российское предприятие не сможет работать. Нарушают в большей или меньшей степени почти все. Соответственно, это дает возможность регулирующим и контролирующим органам предъявлять претензии. Возникает явление, которое у экономистов аккуратно называется административная рента, платежи, направленные на то, чтобы контролирующие органы закрыли глаза. Нужно убрать вот это. Академически это будет звучать «снизить регулятивное воздействие», как дорегулирование очень многих сфер. Парадоксально, но если посмотреть на развитые страны Европы, я лучше знаю Германию, я пример оттуда привожу, но в других странах похоже: множество видов деятельности там не регулируется вообще. Не существует никаких лицензий, проверок, и люди живут, и никто не умирает. Это первое, что, кстати говоря, позволит снизить заодно расходы на чиновников, которые этим контролем занимаются. Во-вторых, нужно снизить налоговый прессинг. У нас обожают козырять налогом на доходы физических лиц 13%, но забывают, что для предприятия, для бизнеса имеет значение не этот налог, а совокупная налоговая нагрузка. Так вот, в такой не бедной стране с высокими налогами, как Германия, она достигает 44−47%. Если посмотреть на российские реалии, то у нас это 55−57%. Плюс получить какие-то налоговые вычеты не на граждан, а предприятию — от «тяжело» до «невозможно». Ну и третье, что нужно сделать — устранить низовую коррупцию. Больше ничего не надо, если это сделать, то, так или иначе, определенный виток экономического роста мы получим за счет того, что у нас в структуре экономики роль малого и среднего бизнеса аномально маленькая по сравнению со всеми другими странами.

В.К.: — Налог на жилье вводится и растет. Есть довольно большие отчисления заработной платы у людей, и вообще не понятно, почему они должны платить налог с дохода, если он идет только на потребление, если их заработная плата не является зарплатой топ-менеджера, например. Может быть, эти налоги тоже нужно упразднять и уменьшать?

С.Х.: — Еще раз повторюсь, у нас совокупная налоговая нагрузка выше, чем в крупных развитых странах с традиционно высокими налогами. А с теми странами, где налоги невелики — мы просто неконкурентоспособны. Соответственно, до тех пор, пока это не будет устранено, к сожалению, всерьез ждать экономического роста не приходится.

В.К.: — А как бы вы поступили с этими налогами, как бы рекомендовали правительству поступить с налогами на население?

С.Х.: — Самое правильное их и уменьшить, и упростить. Потому что у нас, помимо довольно высокой налоговой нагрузки, большинство людей их не видят из-за того, что удерживают эти налоги предприятие, где человек работает, и человек даже не знает о том, что с него удержали. Но и отчисления в Пенсионный фонд, в Фонд социального страхования у нас велики, больше, чем в той же самой Германии.

Как только доля налогов, которые платят граждане, возрастет, то легко предсказать, что это стимулирует социальную активность, можете даже не сомневаться. Здесь социологи давно заметили такую закономерность, что чем больше налогов берется с гражданина, тем интереснее ему, а как государство мои налоги тратит. Соответственно, растет избирательная активность, иногда растет протестная активность, это совершенно нормально. Более того, тот же налог на жилье, он, с точки зрения налоговой службы, очень хорош. Скорее всего, он у нас, действительно, будет расти значительно по очень простой причине: его легко администрировать. Забавно, но на разные виды налогов, чтобы собрать, проконтролировать, требуются разные усилия. А с недвижимостью все просто. Она статичная, ее тяжело спрятать, она на виду, ее нельзя вывести в офшор. Соответственно, гораздо легче собрать налог с недвижимости, чем с какого-то бизнеса. Тенденция такова, что налоги на жилплощадь будут возрастать, и, скорее всего, через некоторое время, когда люди это распробуют, будет расти популярность очень маленьких квартир. Потому что меньше налог будет.

В.К.: -Вы сделали акцент на экспорт, что Россия должна вывозить не только сырье. А что сейчас происходит на мировом рынке, в Китае, например?

С.Х.: — В Китае происходят довольно драматические события, последствия которых пока рано еще оценивать: надо подождать, как они разовьются. Китай тратит свои международные резервы таким высоким темпом, что это косвенно указывает на то, что истинная глубина проблем в китайской экономике гораздо больше, чем об этом говорят официальные отчеты. Еще раз повторюсь, что трудно пока оценить последствия, но Китай ждут очень болезненные реформы. Китай столкнулся с тем, что экспортная модель роста достигла своего предела. Дальше расти, как рос Китай до этого, не получится. Соответственно, нужно переходить к какой-то другой модели роста. На уровне абстракции можно сказать, основанной на внутреннем потреблении, но это общие слова. Что будет делать Китай, четкого ответа на этот вопрос нет. Раз нет четкого ответа на вопрос, то для тех инвесторов, которые раньше когда-то в Китай заходили — это хороший повод поискать для своих капиталов другое применение. Поэтому в Китае идет большой отток капитала.

В.К.: — Спрос падает не только на сырьевые товары, а на все товары. Как мы можем наращивать экспорт в этой ситуации?

С.Х.: — Способ только один: необходимо предлагать товар по таким ценам, чтобы это вызвало желание купить наш товар, а, допустим, не китайский.

В.К.: — А юань будет девальвироваться дальше?

С.Х.: — Будет некоторое время девальвироваться, потому что девальвация валюты — это самый простой способ решения бюджетных проблем. Поэтому Китай, скорее всего, этим методом воспользуется.

В.К.: — Как события в мире, в Китае, в первую очередь, будут влиять на цены на нефть?

С.Х.: — Не только на нефть. Нефть специфический товар, а гораздо нагляднее промышленные металлы, особенно медь. Мировые цены на медь — это такой опережающий индикатор, который косвенно показывает нам, чего ждать в будущем. И эти цены находят в устойчивом нисходящем тренде. Это говорит о том, что реальная экономика, в отличие от нефти — это малоспекулятивный товар, действительно, идет медленное, плавное сокращение спроса. Соответственно, рано или поздно оно доберется до цен на нефть. И я напомню, что падение цен на нефть 85−86 годов, довольно резкое, продлилось 15 лет. Не исключено, что мы имеем дело с таким сценарием. Полностью исключить его нельзя. И в качестве пессимистического варианта развития событий, необходимо закладывать и в бюджет. Интересно заметить, что страна, которая нам достаточно близка — это Казахстан, член Таможенного союза и Евразийского экономического партнерства, имеющая похожую на нашу структуру экономику, похожий менталитет, заложила в бюджет колебание цен на нефть в диапазоне 30−40 долларов за баррель. Что такое 30−40 долларов за баррель для российского бюджета? Это означает курс доллара в диапазоне от 80 до 110 рублей за доллар.

В.К.: — А может получиться так, что курс рубля будет падать быстрее, чем цены на нефть?

С.Х.: — Такое возможно, но это произойдет только в случае, если бюджетные расходы будут наращиваться при падающей нефти. Потому что сейчас, особенно после декабря 2014 года, стало абсолютно понятно, какова монетарная политика, какова денежно-кредитная политика ЦБ. Звучат заявления о таргетировании инфляции, но реально происходит таргетирование ликвидности, это совершенно разные вещи. Довольно долго работала простая формула, которую иногда в шутку называли «формула Кудрина», иногда «формулой Силуанова», такое неофициальное название. 3600 рублей — это стоимость барреля нефти в рублях, которая была нужна для балансировки бюджета, делили на стоимость нефти марки «Brent» и получали прогноз курса рубля. Как ни странно, эта простая формула до 16 декабря 2014 года прекрасно работала. Потом, соответственно, случилась валютная паника, некоторое время рынок искал новое равновесие, к осени 2015 года была найдена новая формула. Теперь там не 3600, а примерно 3200 рублей. Минфин довольно долго вел борьбу за снижение госрасходов, их частично снизили, частично перенесли на расходы будущих периодов, грубо говоря, отложили некоторые крупные проекты. Соответственно, это привело к тому, что бюджет стал сходиться при меньшей стоимости нефти в рублях, и интересно заметить, что эта цифра с 3600 до 3200 опустилась за 10 месяцев, что говорит о том, что это консервативный показатель, темп снижения 1% в месяц.

В.К.: — Социальные расходы продолжают сокращать, получится, что и 3000 может быть?

С.Х.: — Вряд ли, потому что каждое дальнейшее сокращение дается тяжелее, там тоже есть определенные пределы.

В.К.: — А министры не думают, что сокращение расходов ведет к сокращению спроса и усугубляет ситуацию в экономике?

С.Х.: — Да, но если выбирать, то из двух зол выбирают меньшее. Потому что девальвация, которая за этим следует, приводит к тому, что уменьшившееся число долларов, которые поступают от экспорта, меняется на такое же количество подешевевших рублей. Но представьте, что у правительства есть выбор: либо девальвация, но медленная, плавная, либо вам нечем заплатить зарплату бюджетникам, задержать пенсии. Что лучше? С точки зрения социальной стабильности, и это подтверждает мировая практика веков, уж лучше пусть будет девальвация и инфляция, она плавнее.

В.К.: — Может, создать механизмы, которые приведут в движение экономику внутри страны и увеличат рублевые поступления в бюджет?

С.Х.: — Золотые слова, очень хорошо быть здоровым и богатым. К сожалению, палочки-выручалочки, которая позволила бы это сделать быстро и без болезненных реформ, не существует в природе. Любые реформы, за которыми следовало экономическое чудо, были всегда болезненными.

В.К.: — Россия может без болезненных реформ?

С.Х.: — Скорее всего, нет. Существует маловероятный сценарий, его легко просчитать, но его вероятность мала, что нефть подорожает до 150 — 200 долларов за баррель, и тогда, без всяких внешних усилий, мы снова станем жить хорошо. Другой вопрос, что с учетом состояния мировой экономики, нефтяной отрасли, вероятность этого сценария в ближайшие годы рассматривается как фантастическая.

В.К.: — Санкции Запада губят российскую экономику?

С.Х.: — Нет, санкции Запада, как ни странно, если и влияют, то в основном на финансовый сектор, а в остальном их роль сильно преувеличивается. Главная проблема, с которой мы столкнулись — это падение цен на сырье и падение поступлений от экспорта. Санкции реально затронули только финансовый сектор. Каким образом? Никто не требует кредиты возвращать досрочно. Никто не требует каких-то платежей совершать в пользу западных партнеров. Ограничены только в одном: перестали давать в долг. Но, если вдуматься, с точки зрения здравого смысла, то ведь эта санкция очень мягкая. В конце концов, никто и не обязан давать в долг. Те кредиты, которые мы получали ранее, были привлекательны, там была низкая процентная ставка. Долгие годы, почти десятилетия нормальная ставка кредита, хоть крупного банка, крупной компании, на Западе колебалась в районе 4−5% годовых. Это в разы меньше, чем ставка в России. В остальном же санкции носят декларативный характер. Дело в том, что критически важных высокотехнологичных товаров, которые действительно попали под санкции, их очень немного. И технология, как их добывать в обход санкций, известна десятилетиями. Забавно, но россияне гораздо больше пострадали от контрсанкций. Когда мы наложили эмбарго на поставку западного продовольствия, мы получили сильный рост цен, в том числе и на отечественные товары. Ответ прост: западного продовольствия на нашем рынке в процентах физических поставок было немного, даже по сырам. Но сам факт ее наличия тормозил рост цен отечественного производителя. Как вы можете дорого продать свой сыр, если есть дешевый итальянский?

В.К.: — Девальвация — это не результат контрсанкций?

С.Х.: — Нет, девальвация — это результат падения цен на нефть, а контрсанкции просто усугубили процесс. Все равно цены на продовольствие выросли бы, но без контрсанкций они бы росли плавнее, медленнее и несколько меньше. Период скудных лет в экономике, скорее всего, надолго, и к этому надо относиться конструктивно. Не как к катастрофе, а как к новой реальности.

В.К.: — Наша читательница Людмила спрашивает о деприватизации.

С.Х.: — От этого станет гораздо хуже. Потому что, как правило, эффективность государственного предприятия всегда ниже эффективности коммерческого предприятия.

В.К.: — Никита спрашивает, какие статьи расходов государство будет сокращать?

С.Х.: — Легче сказать, какие не будет. Не будут сокращаться расходы на оборону и безопасность, минимально будут сокращаться социальные расходы. Все остальное постепенно пойдет под нож, начнут с инфраструктурных проектов. И, к сожалению, эта тенденция будет происходить достаточно долго.

Полная версия на видео «Открытой студии».

Над программой работали: Василий Колташов (ведущий), Майя Мамедова (продюсер), Павел Егоров (оператор). Татьяна Паубаймех (бильд-редактор).

Последние новости
Цитаты
Андрей Бунич

Президент Союза предпринимателей и арендаторов России

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Денис Парфенов

Секретарь Московского горкома КПРФ, депутат Госдумы

Комментарии