Открытая студия

Даниил Гранин: «Человек — это тайна»

Известный писатель, публицист о литературе, власти, жизни

  
1791

Сергей Шаргунов: — Здравствуйте друзья. С вами «Свободная Пресса», с вами Сергей Шаргунов. Сегодня я встретился с Даниилом Граниным, писателем. Даниил Александрович, здравствуйте. Насколько я знаю, вам надоели все интервью и разговоры…

Даниил Гранин: — Давно. Потому что это не занятие, а то, что мы делаем, бесполезное дело.

С.Ш.: — Почему вы так думаете?

Д.Г.: — Почему? Знаете, вся печать стала бесполезной, несмотря на ее благие порывы.

С.Ш.: — Она ни на что не влияет, что ли?

Д.Г.: — Почти ни на что. У нас вообще ничего ни на что не влияет: ни печать, ни телевидение, ну, оно влияет на спорт только. Ни телевидение, ни Интернет, не знаю…

С.Ш.: — А вы Интернетом пользуетесь?

Д.Г.: — Пользуюсь иногда, но, честно говоря, Сергей, все обрыдло. Вы еще полны надежд и мечтаний, а у меня уже кончилось это.

С.Ш.: — Я как-то читал у вас такое высказывание, что читатели на встречах задают одни и те же вопросы, спрашивают об одном и том же. Может быть, вообще разговоры надоели как таковые, и дело не в том, влияют они на что-то или нет? Вообще, разговор — он имеет смысл?

Д.Г.: — Разговор имеет смысл, если он достаточно искренен, что уже трудно людям, и разговор, если вы хотите что-то сказать.

С.Ш.: — Тогда есть что сказать. Я надеюсь, что у нас все-таки сегодня сложится разговор…

Д.Г.: — Ну, попробуем, конечно…

С.Ш.: — Даниил Александрович, что вас радует в жизни?

Д.Г.: — Меня? Дети радуют, радует, что я живу до сих пор, радует, что я иногда могу писать — еще пишу, но непонятно уже, как-то меньше понятно становится это занятие. Знаете, я когда начал писать, я вообще инженер-энергетик, и приехал после войны, меня послали сюда, в Питер, восстанавливать разрушенную энергетику. Это было понятно все, и даже как-то хорошо, хорошее дело было. Потом я стал писать, мне давно хотелось писать, и стал писать. Стал писать с идеей какой-то, у меня была идея такая, моя доморощенная идея небольшая, о том, что самое важное в жизни — это творчество, научное, техническое — любое творчество, человек становится лучше, когда он творит, бескорыстно это делает, увлекается и появляется Человек заповедный. И это может преобразить жизнь и мир, особенно — техническое и научное. Была такая идея у меня. И действительно, в общем, если мы посмотрим внимательно, что происходит — появился мобильник, люди стали более контактны, потому что наше общество было обществом угрюмых, молчаливых людей. Стали разговаривать, идешь по улице — люди идут и разговаривают, разговаривают, глупости говорят, но говорят, общаются. Появился Интернет, который прекрасен тем, что он неуязвим…

С.Ш.: — Но есть же хакеры…

Д.Г.: — Для власти, почти. Появилось радио, появилось телевидение, всякие вот эти… я уже не говорю, понимаете, про самолеты с большими скоростями, поезда и т. д. Это действует на социумы гораздо энергичней и продуктивней, чем идеология политическая, чем искусство, чем всякие моральные открытия. Это действует. И это меня как то уже — «Давайте ребята творить, давайте создавать…»

С.Ш.: — Да. Это радует или это радовало? Это радует по-прежнему?

Д.Г.: — Все меньше. Но дело не в том, как это действует на общество, а в том, что я сам — я думал, вот я буду пробуждать интерес к творчеству, и это повлияет и мир преобразится, и общество станет другим, и люди будут добрее, лучше. И вот жизнь заканчивается — ничего не преобразилось. Столько же зла, как и было, даже больше, корысти, преступлений, лжи. Поэтому не знаю, вы, слава Богу, лишены огорчений этих…

С.Ш.: — Ну как же, это тоже огорчает. Я хотел бы вас спросить в связи с этим вот о чем — и в «После свадьбы», и в «Искателях», и в «Иду на грозу» вы создаете образы героев, которые где-то идеалистичны, где-то проявляют прямой и праведный даже характер. Это люди из жизни, или все-таки это люди из литературы?

Д.Г.: — Какая вам разница?

С.Ш.: — Большая…

Д.Г.: — Какая?

С.Ш.: — Это вопрос для пишущего человека, как вы считаете, вообще герой…

Д.Г.: — Вы же, когда читаете, вам нужно знать, был он действительно или не был?

С.Ш.: — Я про характер, а не про то, был ли этот человек.

Д.Г.: — Ну зачем вам это знать?

С.Ш.: — Соотношение с реальностью. Можно ли сказать, что…

Д.Г.: — Это же уже технология.

С.Ш.: — Можно ли сказать, что какой-то тип людей перевелся? Или хорошие люди появляются снова и снова?

Д.Г.: — Нет. По-моему ничего нового в людях не появляется. То есть появляется новое в обществе. Общество меняется, меняются условия жизни, меняются… страсти новые проявляются, мечты новые появляются, зло обновляется. Но сам человек… знаете, у меня даже есть какие-то доказательства.

С.Ш.: — Например.

Д.Г.: — Знаете, театр — древнегреческий театр действует на меня так же, если это хороший там какой-то — Софокл. История, которую я читаю — Плутарха или Тацита — это тоже, я расстраиваюсь, я восхищаюсь, а это было написано еще до Рождества Христова все. А что изменилось? Я понимаю и Цезаря, я понимаю и Ганнибала, значит люди остались те же самые. Они занимаются другими делами, понимаете, они, допустим, водят самолеты. Ганнибал не понимает, что это такое — ну и что? А мы не понимаем, как можно, понимаете, воевать с помощью конницы, или носить кольчугу. Так что я думаю, что к счастью для искусства человек остается тем же самым — той же тайной, с тем же добром, с теми же гадостями и т. д.

С.Ш.: — А что вас сильнее всего огорчает сейчас?

Д.Г.: — Много. Во-первых, разница в уровнях жизни людей в нашем обществе. Я вот лежал в больнице, слышу по радио — медсестрам увеличен оклад до 30 тысяч. Входит медсестра, я ее спрашиваю: «Сколько вы получаете?» — «Я получаю, старшая медсестра, 18 тысяч». Это тяжелая работа, между прочим, не такая легкая — 18 тысяч. А тут же по радио следующая передача о том, что яхта Абрамовича имеет длину 400 метров или 350. Это настолько не сопоставимая жизнь, что она вызывает возмущение, никак ее нельзя оправдать.

С.Ш.: — А какой все-таки период для вас был более тяжелый в восприятии — нынешний период, 10-летней давности, советское время?

Д.Г.: — А вы знаете, вот эта несправедливость, про которую я говорю — она происходит на фоне того, что есть колбаса, есть овощи всюду, есть фрукты, промтоваров много — то, чего не было, допустим, при Брежневе или при Горбачеве. Есть, а чувства злости, раздражения, несправедливости стало больше. Не знаю, чувствуете ли вы это или нет.

С.Ш.: — Я чувствую.

Д.Г.: — Казалось бы — чего вам еще надо, ешьте свою колбасу и смотрите телевизор — и все. Нет, не хочется, чтобы это было все.

С.Ш.: — А как вы считаете, в советском периоде было что-то важное, что оказалось напрасно утрачено?

Д.Г.: — Не важное, а хорошее. Я вам скажу: ни один строй, ни один режим не может существовать, если у него нет позитивных каких-то вещей. При советской власти было. Во-первых, мы жили в бесплатном обществе, почти при коммунизме, газеты были бесплатные, квартиры были бесплатные, вода была бесплатной, школа была бесплатной, пионерлагерь был бесплатным и т. д. Масса была бесплатных каких-то вещей для человека. Но были и более даже серьезные вещи: было к кому пойти жаловаться, человек мог пойти жаловаться в райком, в профсоюз, в горсовет, в райсовет — бесконечное количество могли людей выслушивать и сочувствовать, это немало. То есть оно имело свои преимущества, свою какую-то, даже можно сказать — прелесть. Профсоюзы отправляли меня бесплатно в санаторий, не было, вот тоже интересно — не было фальсифицированных продуктов, был натуральный продукт. Не было, например — не то мясо, не то молоко, не та рыба — это существенно.

С.Ш.: — Я бы хотел вернуться к разговору о писательстве. Скажите, Даниил Александрович, а вы с детства понимали, что будете писать?

Д.Г.: — Нет. У меня менялись пристрастия, я хотел быть путешественником, в полярные какие-то области, я хотел быть лесником — у меня отец лесник, какие-то такие были, но это все менялось. А пришло, даже не знаю откуда.

С.Ш.: — А вы писали от руки, как правило?

Д.Г.: — Я до сих пор пишу от руки.

С.Ш.: — Вот ваша последняя вещь, «Мой лейтенант», которую я с большим интересом прочитал. Вы ее как, просто взяли и написали от руки?

Д.Г.: — Я пытался писать компьютером, но почувствовал, что между мной и бумагой появился кто-то.

С.Ш.: — Как обычно пишете — утром или???

Д.Г.: — Да как попало. Но вообще с утра хочется, большей частью.

С.Ш.: — Как вы думаете, что, все-таки, главное для писателя?

Д.Г.: — Сидеть и работать. И чтобы тихо было.

С.Ш.: — Вокруг?

Д.Г.: — Да. Хотя бы в квартире.

С.Ш.: — А у вас тихо было?

Д.Г.: — Не всегда. Простые вещи это все, никаких других вещей не требуется. Писать можно при очень маленькой зарплате, при маленькой пенсии, верно? Вообще без зарплаты, только чтобы жена работала.

С.Ш.: — Вы на фронте были на краю гибели. Вы чувствуете вот это чудо долголетия, вас удивляет то, что столько прожили?

Д.Г.: — Я об этом стараюсь не думать. Знаете, я недавно болел, очень тяжело болел, я почти месяц, три недели был без сознания — ничего не помню, что там было, как было. Когда я выздоровел, я собрал врачей, которые меня лечили, и устроил пирушку. И вот они разговаривали между собой, они говорили: «Конечно, непонятно, почему он выздоровел, это не должно было быть совершенно. Конечно, есть такое правило в медицине — если больной хочет выздороветь — медицина бессильна. Но все-таки, он не должен был». И они все врачи разные — невропатологи, кардиологи, какие-то терапевты — все сошлись на том, что я не имел права, я нарушил все правила медицинской науки. Они меня за это не ругали, но сказали — единственное объяснение, которое у них такое очень хорошее — у него был ангел. Я по-разному, сперва отнесся к этому так, с улыбкой, а потом подумал, что что-то в этом есть. Когда мы считаем, что человек — это только физиология, я думаю, что это не так. Есть еще что-то, что мы не знаем или верим, что тоже очень важно, но что-то должно быть у человека. Поэтому, когда вы спрашиваете меня о долголетии, думаю ли я — иногда удивляюсь, но гашу это сразу. Я не хочу об этом думать. Это, может быть, суеверно, может быть — ну и что? Суеверие ведь тоже не такая…

С.Ш.: — Простая вещь…

Д.Г.: — Бесполезная, глупая штука.

С.Ш.: -А у вас случались мистические истории, непонятные, чудесные?

Д.Г.: — Случались, но не хочу о них говорить.

С.Ш.: — Сегодня литература в России — вы как-то следите за ней, что-то читаете? У вас есть ощущение, что она существует, продолжается?

Д.Г.: — Вы знаете, у меня слишком много расхождений с теми авторитетами, критиками. Вот я несколько раз пытался читать модных двух авторов, я не хочу их называть, чтобы не обидеть…

С.Ш.: — Неужели Пелевина и Сорокина?

Д.Г: — И не смог, не пошло. Я пытался читать некоторых лауреатов Нобелевской премии — казалось бы, это знак качества — нет, не идет. Не все, конечно, но не идет. Что-то случилось не с литературой, а со мной.

С.Ш.: — А может с литературой? Она ведь тоже очень разная, может быть, вы не те книжки открывали?

Д.Г.: — Я не могу понять, кто из нас двоих виноват — я или литература — трудно разобраться. Но я буду считать, потому что покупают эти книги, читают их, тиражи, переиздают — значит, что-то там есть? А у меня — ну нет. Вот, между прочим, допустим, Захар…

С.Ш.: — Да, Захар Прилепин.

Д.Г.: — Мне нравятся его некоторые рассказы. Вот, наверное, чем дальше будет — тем лучше, но вот беру я — Максим Кантор, начинаю, не могу — скучно. Какая-то, извините, вторичность.

С.Ш.: — Вы в свое время, не столь давно, высказывались против строительства башни в Петербурге, и во многом, наверное, вашими усилиями удалось не воздвигнуть это страшное сооружение. Вы так или иначе публично высказываетесь время от времени. Вообще, отношение писателя и власти — что это такое? Многие…

Д.Г.: — Вам не надоела эта тема?

С.Ш.: — Но я не могу не допытать вас. Многие говорят, что вам приходилось наблюдать разные власти. Некоторые даже упрекают вас в излишне вежливом разговоре с разными властями. Вообще какова здесь тактика, каков путь?

Д.Г.: — Вы знаете, это очень сложный вопрос. Вот я организовал фонд Лихачева, так? Это было не так просто. Мне нужны были отношения с властью, потому что этот фонд существует не на государственные деньги, но надо было это помещение выпросить, выклянчить. Они вполне могли сказать: «Пошел вон, не до тебя». И я бы пошел вон. Я до этого создавал — ну, так получилось, я не буду об этом рассказывать — общество милосердия в Петербурге, и нас выкинули. У нас было 4 тысячи волонтеров, ребята взялись с такой охотой… Это 70-е годы. А так как они стали создавать пикеты, возмущенные тем, в каких условиях лежат больные в больницах, меня вызвали в обком и сказали: «Что ты делаешь? Милосердие — это не твоё дело, это государственное дело. Чего ты лезешь? У нас собес есть и всё прочее». А я сказал: «Нет, собес не может человека гладить по голове, а мы гладим по голове». Короче говоря, из ЖЭК, где мы собирались после восьми вечера — какой-то ЖЭК нам дал — нас выгнали. Мы стали собираться во дворах на улице. И я не мог, я видел, что всё рушится — я позвонил в Москву и сказал секретарю в секретариате Горбачева, что я хочу его видеть. И через неделю мне позвонили: приезжайте. Я приехал, пришел Горбачев, и мы с ним говорили. И я говорю: «Что это за власть, которая считает, что милосердие — государственное дело? Разве такая власть имеет право существовать? Потому что это бесчеловечно». Он сказал: «Ладно, я вам помогу». Я приехал, пришел в обком в Смольный, ногой открыл дверь к секретарю обкома. Он: «Здравствуйте, что же вы ко мне не приходили? Ну, что тебе надо?». Немедленно на «ты» перешел. Я говорю: мне надо помещение. — Какое? — Мне надо пять комнат, надо помещение, штат, бухгалтера и прочих. Зачем бухгалтер — потому что будут пожертвования всякие, я не хочу на ваши деньги жить. — Что тебе еще надо? — Мне надо машину, чтобы людей развозить, этих инвалидов несчастных. Короче говоря, в течение недели всё было. Что такое культ личности или партийная диктатура, авторитаризм.

С.Ш.: — Ну, у нас всегда так всё устроено, что один человек и всё остальное.

Д.Г.: — Да, но когда это делается для блага, это очень приятно. Существовали примерно 2,5 или 3 года, пока не началась эта… пока можно было существовать, а потом уже нельзя было существовать, потому что все занялись своими вопросами, как им выжить. Помните это время?

С.Ш.: — Конечно.

Д.Г.: — Вот надо было людям выживать, и всё это стало… люди не могли уже добровольно тратить своё время. Я к чему это рассказываю — я должен был пробиться куда-то к кому-то, я должен был быть, понимаете, угодлив. Я должен был быть угодлив! Да мне вообще так, грубо говоря, насрать было на них на всех, но я хотел создать это общество, обеспечить его. То же самое повторилось, вот когда здесь надо было достать помещение. Но я по-прежнему не пользуюсь. Надо было ходить к этим олигархам. Надо было достать автомобиль — а как автомобиль достать? У нас нет денег на автомобиль. Нам надо было пойти просить у обкома: дайте, от депутатов остаются автомобили по дешевой цене — ну дайте! Вот так я живу много лет. Мне говорят: ты угодлив с властями, ты с каждой властью стараешься наладить… Да. Да. Вот я смотрю, допустим, Товстоногов покойный, Гергиев, Темирканов — каждый, у кого что-то есть, какой-то коллектив, какое-то дело… Такова наша система. Поганая система? Да, поганая. Культуре не дают денег? Да, не дают. Но нельзя же мириться с этим. Да, жертвуешь иногда своей репутацией, ну и что? Я готов жертвовать. Вот мы, например, имеем программу «Подвижники», мы собираем каждый год со всей России подвижников, это потрясающие люди, и награждаем их, возим по городу, показываем город, даем им грамоты, медали Лихачева и так далее. Откуда это всё? Это, грубо говоря, результат каких-то взаимоотношений с властью.

С.Ш.: — А часто приходилось идти на компромиссы?

Д.Г.: — Да, если ты что-то хочешь сделать. Ну, вот, пожалуйста, я вам скажу: вот мне звонят непрерывно, заболела наша женщина, которую мы знаем, она в газете работала — болезнь Альцгеймера, тяжелейшая болезнь, жуткая. Звонит ее муж, что нужна сиделка, потому что он должен ходить на работу, и нельзя ее оставлять. Я спрашиваю: «На какое время?», — «Да всё время сиделка должна быть. Мне отказали всюду. Что делать?». И я иду в Смольный и становлюсь на колени, и выпрашиваю там сменную сиделку одну. И мне плевать, что я стал на колени.

С.Ш.: — Хотел вас спросить про 90-е годы. Среди читательских вопросов есть и недоумение по поводу того, как вы воспринимали тот период, 90-е.

Д.Г.: — А именно?

С.Ш.: — Ну, в частности 93-й год. Многие спрашивают вот, почему вы подписали тогда «Письмо 42-х». Ну, вы помните, это было связано с событиями октября 93-го года. Сейчас если бы вы вернулись в ту ситуацию, вы бы…

Д.Г.: — Ну а что такое события 93-го года? Что вы имеете в виду?

С.Ш.: — Ну, роспуск парламента и стрельба в Москве. Если бы вы сейчас вернулись в ту ситуацию, вы бы стали подписывать письмо?

Д.Г.: — Я не знаю. Вы знаете, мне казалось, грубо говоря, что если победит Хасбулатов, России придется плохо. У меня до сих пор это ощущение есть. У меня есть, может быть, нехорошая — хотя я не знаю, что тут хорошего или плохого — у меня есть очень мучительное восприятие вот этого этнического конфликта, в котором мы живем и который разрастается.

С.Ш.: — Это важная тема? Ага. То есть Кавказ-Россия?

Д.Г.: — Да. Хасбулатов был для меня воплощением, то есть его политика и всё прочее. Может быть, это несправедливо, но тогда, сопоставляя Ельцина и Хасбулатова, я был депутатом, и мне был симпатичнее Ельцин. Почему — потому что его так гнобили несправедливо, пока он не стал, как тот же самый Горбачев. Так его топтали… А что он? Поначалу он был хорош. Когда он ездил на троллейбусе… я понимаю цену всему этому, но когда он выступал, когда он громил Горбачева, горбачевщину, когда он открыто говорил о своей ненависти к коммунистической партии, которую он знал хорошо, что это за организация, это было симпатично. Но другое дело, что они все быстро портятся. Вот заметьте себе, они быстро: один — за два года, другой — за полтора. Они все — это скоропортящийся продукт.

С.Ш.: — А почему так происходит?

Д.Г.: — Ну, я не представляю себе всё-таки, но, наверное, это вседозволенность власти, ее беспредельность. Наверное, это кругом народ становится не народом, а становится придворными. Народ исчезает. Люди меняются ужасно. Я бывал на приемах всяких: боже мой, как они рвутся! Что ты рвешься? «Чтобы меня заметили. А вдруг он мне улыбнется? А вдруг поздоровается со мной за руку! А вдруг он мне скажет что-то! Это же тогда я „кум королю“». У него есть, понимаете, оправдание всему. Вот был такой дивный поэт, которого я очень любил — Кайсын Кулиев.

С.Ш.: — Хороший поэт.

Д.Г.: — Хороший поэт и дивный человек. Значит, съезд писателей происходит, меня там избрали в секретариат после съезда, и нас зовут к президиуму. Значит, там так: прием в Кремле, я стал так, стол — так, здесь сидит президиум, там вот этот Михалков неизбежный, Марков, вся эта челядь.

С.Ш.: — Это брежневские времена?

Д.Г.: — Да, брежневские. И зовут и меня. Значит, я прихожу… там был такой очень неплохой писатель… как его… ну, мы стоим там среди народа, а он нервничает. Я говорю: чего вы нервничаете? Он говорит: я хочу пройти к президиуму. И пошел со своим бокалом. Возвращается через десять минут, я говорю: «Ну что, почему вы не пошли в президиум»? Он говорит: «Знаете, очень тесно. Я шел-шел и дошел до последнего официанта, и этот последний официант мне говорит: «Вы куда?» Я говорю: «Я в президиум». Знаете, что он мне сказал? «Воздержатся». Вот такие вещи очень интересные.

С.Ш.: — Милая история. Милая байка такая, да.

Д.Г.: — Да. Ну, не важно. Значит, что происходит там в президиуме? Суслов стоит там, вся эта… Михалков, конечно. И вот он говорит: «Товарищи, давайте выпьем за Леонида Ильича». И наливает. А, нет, это сказал не Михалков, а сказал… как его… ну, главный…

С.Ш.: — Марков?

Д.Г.: — Марков, Марков. Говорит: «Давайте выпьем за Леонида Ильича». А почему вдруг он это сказал? Потому что Брежнев начал говорить: «Вы знаете, я вот был секретарем Днепропетровского обкома, так вы знаете, приходит ко мне однажды наш заведующий общей частью и говорит: «Вы знаете, Леонид Ильич, у нас проступила на фронтоне дома надпись: «Городская управа». Надо ее замазать. Прошу вашего разрешения». А я говорю: «А не надо ее замазывать». Он говорит: «Как так?». — «А мы и есть управа». А Суслов, который хотел погасить этот опасный компромат, сказал: «Товарищи, давайте выпьем за Леонида Ильича».

С.Ш.: — Марков сказал?

Д.Г.: — Нет, Суслов. Я забыл, что это был Суслов. Ну, главный идеолог. «Давайте выпьем за Леонида Ильича, за его здоровье». Всем налили, и мне налили, и поднимаем, начинаем чокаться, и вдруг Кайсын говорит: «А я пить не буду».

С.Ш.: — Громко говорит?

Д.Г.: — Громко говорит: «Я пить не буду». Мертвая тишина. Все опускают глаза (смеется). Марков ему говорит: «Кайсын, что ты говоришь? Почему ты не будешь?». — «Я не буду пить». С такой скандальной какой-то ноткой в голосе. И сам Леонид Ильич тоже остановился и не знает, что делать со своим бокалом, всё-таки человек 15−20 кругом, никогда этого не было. Суслов говорит: «Товарищ Кулиев, почему вы не хотите выпить?». Он говорит: «Я вам могу сказать, почему не хочу выпить: потому что Михалков налил себе газированной воды!» (смеется). И что было… такое счастье у всех появилось, так все обрадовались! Да, ну и я к чему это? Мы с Кайсыном дружили, и когда уже все разошлись, мы идем с ним, и я говорю: «Кайсын, что ты вытворил? Зачем тебе это надо было?». Он говорит: «А ты заметил, когда все обрадовались, я подошел к Брежневу, и меня и Марков обнимал, и Суслов, и все — фотографы фотографировали это всё. И теперь я приеду к себе в Махачкалу — да они пикнуть не посмеют никто!».

С.Ш.: — Потрясающая история. Спасибо вам за классную историю. Ну и ну. Я всё-таки один финальный вопрос задам. Вы как-то говорили о том, что человек состоит из разных людей на протяжении его жизни. У вас это было написано в нескольких книгах.

Д.Г.: — Да.

С.Ш.: — Вот глядя на самого себя, вы можете сказать, какой из вас вам кажется приятнее, симпатичнее, ближе? И вообще какое время лично в вашей жизни для вас отраднее?

Д.Г.: — Я симпатичным бываю всё реже. Просто потому что у меня каких-то разочарований много, депрессий много и так далее. Но раньше я бывал симпатичным с детьми, я бывал симпатичным с друзьями учеными, инженерами. Это мой круг был, вот круг моих героев, и я их люблю. Я бывал симпатичным с женщинами. Ну, это тоже большое удовольствие, разрабатывать это. Вот эти обстоятельства жизни давали мне возможность встречаться с людьми. Мне доставляло очень большое удовольствие находить друзей за границей, в той же Германии, в той же Франции, где у меня появились друзья, где меня переводили. То есть считать при той нашей ксенофобии и подозрительном отношении… А оказывается, прекрасные люди, добрые, веселые, умные, умнее меня и так далее. Ну вот. Что еще я вам хочу сказать: что человек — это, конечно, тайна. И вы знаете сами, должны это знать, раз вы пишете, что он состоит из разных людей. Он может быть подлецом, он может быть альтруистом, он может быть, понимаете, святым — каким угодно. И большей частью люди проходят через всё это. Не бывает 100-процентного злодейства, его нет. И в этом — интерес к человеку и литературная, конечно, загадка, и трудно очень писать, потому что каждый писатель большей частью создает или злодея, или героя.

С.Ш.: — Всё, спасибо за этот важный разговор. Благодарю вас.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Владислав Шурыгин

Военный эксперт

Юрий Юденков

Профессор кафедры «Финансы, денежное обращение и кредит» факультета финансов и банковского дела РАНХиГС

Комментарии
Новости партнеров