Политика
8 мая 2013 11:25

Бремя Реакции

Илья Будрайтскис о том, что делать в период закручивания гаек

3670

С конца прошлого года, когда московские протесты пошли на спад, а правительство открыло сезон репрессий против их участников, многие заговорили о наступлении периода реакции. Этот период, однако, воспринимался не как вызов, предполагающий ответные движения, но как неизбежное природное явление. Так же как на смену оптимистичной весне и разбитному лету приходит осенняя меланхолия, за временем политического подъема следует размеренное и немного грустное время возвращения к отложенным повседневным заботам. Реакция как бы приводит немного вышедшее из берегов общество в его привычное полусонное состояние частных дел и полного коллективного бессилия.

Конечно, творцы реакции всех эпох именно в этом и видят свою задачу — вернуть все на свои места, сделать так, как будто бы ничего не случилось. Однако ее практически никогда не получалось решить идеально — для того, чтобы вычистить из памяти тысяч людей их собственный уникальный опыт массового вторжения в политику, необходимы лошадиные дозы насилия, непредставимые в еще недавнем состоянии «стабильности». Реакционные эпохи не возвращают прошлое — они оказываются куда более короткими и жестокими. Правящие элиты начинают действовать порывисто и нервно, с помощью полицейской дубинки пытаясь не только убедить подданных в своей силе, но и обрести потерянную уверенность в самих себе. Реакция никогда не становится механическим продолжением стабильности, но гораздо больше, чем неудавшиеся подъемы, обнажает глубокий внутренний кризис самой системы. Все на самом деле уже не так, как раньше — пропагандистские трубы звучат не так бодро, аполитичный гедонизм теряет былую привлекательность, а покорная уверенность простых граждан в завтрашнем дне — это главное идеологическое преимущество правящей элиты — вызывает все больше сомнений.

Реакционеры, которым кажется, что они снова контролируют ситуацию, на самом деле становятся заложниками внутренней логики этих странных и отвратительных периодов истории. Они оказываются полностью лишены свободы маневра и гибкости, необходимой для того, чтобы в нужный момент сделать предусмотрительный шаг назад. Следуя своей реакционной судьбе, они становятся все более жалкими и опасными. Этим сочетанием ничтожества, политического безумия и крайней жестокости к побежденным отличался, например, период после поражения Первой русской революции 1905 года. Рожденный этой революцией парламент деградировал до уровня столыпинской Третьей Думы, проводившей долгие дни и часы в обсуждении нюансов антисемитской конспирологии или бессмысленной русификации Финляндии. Революционные партии переживали волну арестов и массового разочарования своих активистов, а капитулянтская «веховщина» стала господствующим трендом либеральной интеллигенции, от устойчивого запаха которой, по выражению Льва Троцкого, невозможно было отмыть руки даже с хорошим мылом.

Но если реакционеры уже не могли свернуть с избранного пути, то их противники использовали это время для того, чтобы оглянуться назад и оценить опыт революции, — потерпевшей поражение, но бесповоротно изменившей общество и подготовившей его для будущих революций. Эта переоценка была связана не столько с канцелярским «подведением итогов», сколько с осознанием ценности практической школы политики, через которую они стремительно прошли всего лишь на протяжении одного года. Как меняются правила игры, когда массы выходят улицы; как проявляют себя различные классы, на глазах превратившиеся из социологических абстракций в действующих политических акторов; как выглядит партийная политика, когда на нее впервые начинают обращать внимание сотни тысяч; на что на самом деле способна правящая элита и на что на самом деле способны революционеры.

Весь этот опыт переживается снова и снова в тяжелые годы реакционного одиночества, — для того, чтобы заявить о себе в момент начала следующего исторического акта. Пятый год оказался предисловием к семнадцатому не только через продолжавшееся накопление объективных противоречий, но и как результат глубокой саморефлексии. Ее блестящий пример — знаменитый швейцарский доклад Ленина об уроках Первой русской революции, почти мистическим образом прочитанный за месяц до начала февральских событий 1917-го. Тот самый, который завершается предположением, что его поколение, возможно, не доживет до новой революции, которую предстоит делать молодым.

Российские протесты 2011−2012-го были миниатюрой по сравнению с испытаниями начала двадцатого века. Однако и существующая карта политических сил, которые себя проявили в этих протестах, в еще большей степени миниатюрна. И если наши либералы, метавшиеся от переговоров в кремлевских башнях к бессмысленной и беспощадной борьбе за контроль над сценой многотысячных митингов, выглядели как бледное подобие старого русского либерализма, то наши левые вообще не могли выдержать даже поверхностного сравнения с революционным движением столетней давности.

И дело не только в отсутствии опоры на рабочий класс или дефиците личной решительности и жертвенности. У современных радикальных левых практически полностью отсутствует чувство пережитого события, после которого они уже не могут оставаться прежними. Иногда кажется, что они готовы принять иллюзию вернувшейся стабильности с еще большей готовностью, чем правящая элита. Тревожные колебания привычной реальности теперь позади, и можно снова воспроизводить прежние формы изолированного от общества активизма. Теперь можно, не рискуя быть неправильно понятым, говорить о социализме, пролетарской жестокости к буржуазии и бескомпромиссно требовать низвержения капитализма, а не только его политической надстройки в виде Путина с его режимом. Ведь аудитория этих обращений снова сузилась до круга ангажированных знакомых, а «социальная повестка» может быть тем более четкой и последовательной, чем меньше она связана с массами людей, выходящими на улицы с желанием перемен.

Все прежние заблуждения, которые сделали для большинства левых полной неожиданностью взрыв декабря 2011 года, не только не поменялись, но даже не были названы. Главное из них — желание найти социальные силы, способные привести общество в движение, не в реальности, но в сфере собственных фантазий.

На протяжении двух постсоветских десятилетий единственным классом, в полной мере осознававшим свои интересы и создавшим свои политические формы, был симбиоз крупных собственников и государственной бюрократии. Становление этого класса через варварское первоначальное накопление было неизбежно связано с разрушением всех остальных сложившихся социальных групп. К концу 2000-х российское общество оказалось окончательно распылено на миллионы экономических единиц бесправных наемных работников, неспособных к самоорганизации на национальном уровне. Социальные протесты и профсоюзная борьба носили локальный и оборонительный характер, и не могли перерасти в массовое движение с четкими классовыми требованиями. Единственным общим знаменателем этого разгромленного общества могло стать возраставшее чувство тотального отчуждения от «власти» в самом широком смысле. Это настроение было определяющим и для тех протестов, которые на первый взгляд носили чисто социальный характер.

Масштабная мобилизация в 2011-м оказалась возможной лишь на основе политических требований вроде «честных выборов», — которые свидетельствовали как раз о неразвитости движения, а не о готовности подняться до главных вопросов. Однако протест мог осуществиться только в этой форме. Его разнородные участники — от офисных менеджеров и мелкого бизнеса до пенсионеров и студентов, преимущественно московских — лишь наглядно демонстрировали, какие группы быстрее всего подвержены политизации и готовы к резкому изменению своего привычного состояния. Локализация движения в Москве и Петербурге, так же, как и его социальная ограниченность, не были состоявшимся фактом, закрывавшем вопрос о его природе. Напротив, этот вопрос не только оставался открытым, но и должен был задавать главную линию политического противостояния между либералами и левыми. И если первые успешно делали все, чтобы движение оставалось в границах, доступных для внешнего контроля, то вторые довольствовались ролью людей, более склонных насторожено следовать за ходом событий, чем пытаться его определять. Неслучайно сегодня под каток репрессий попали именно те немногочисленные представители радикальных левых, которые пытались вести себя иначе.

Реакция делает очертания существующего баланса социальных сил более четкими и резкими. Весь сложносочиненный комплекс противоречий постсоветской России, пробудивший к жизни движение полтора года назад, остался и продолжает увеличиваться. Следующий подъем неизбежно будет гораздо шире, масштабнее и сможет привести к глубоким изменениям — так же, как неизбежно он будет включать в себя и усиливать характерные черты подъема предыдущего. Это перспектива, которая должна стать определяющей для стратегии российских левых в недолгий, но жесткий период реакции.

Фото: Алексей Куденко/ РИА Новости

Последние новости
Цитаты
Вячеслав Тетёкин

Политик, общественный деятель, КПРФ

Александр Аверин

Экс-боец ополчения Луганской народной республики

Комментарии
Фоторепортаж дня
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня