Общество

Литература после майдана

Игорь Бондарь-Терещенко о хождении писателей во власть

  
1898

В контексте регулярных встреч Владимира Путина с российскими писателями стоит вспомнить, что дружба с властью всегда была одной из главных примет времени, претендующего на литературную эпоху. После революции большевиков служить новой жизни были приглашены старые кадры. Помнится, в Смольный явились Блок и Маяковский, Мейерхольд и Альтман, а также Рюрик Ивнев, ставший в дальнейшем личным секретарем Луначарского. «И к нему, в его сердцевину, / Я без пропуска в Кремль вошел, / Разорвав расстояний холстину, / Головою повинной тяжел», — писал о подобных встречах Осип Мандельштам. Кстати, позднее на поклон к Сталину ездили и украинские писатели — Павло Тычина и Мыкола Хвылевой, Остап Вишня и Мыкола Кулиш, Лесь Курбас и Александр Довженко. «А теперь еще вопрос: — обращался вождь к притихшим малороссам, — плохо ль переводят русские литературные произведения?» Ну что могли ответить наши письменники, зависящие от подачек Кремля? «Совсем не переводят, мало и плохо», — радостно кричали из зала.

Где наш мёд?

Так или иначе, но почти все правители новейших времен оставили свой след в литературе. Леонид Брежнев написал «Малую землю», Леонид Кучма издал «Украину не Россию», Виктор Ющенко, говорят, книжку поэта-депутата Владимира Цыбулька на выставке в Верховной раде за десять гривен купил. Не в последнюю очередь, наверное, благодаря тому, что тот писал: «Все фигня, — сказал мне папа. — И только пчёлы вещь». И хотя бывший президент Украины, как известно, к пчелкам пиетет не меньший, чем к державе имел, но окончание немудрящего стишка, это вот самое «если подумать, то и пчёлы — фигня», нынче стараются не вспоминать. Разве что бравые издатели оппозиционный газеты «Post Поступ» долго упирались «Пасечник! — взывали они к бывшему президенту с обложки своего издания. — Где наш мёд?»

В принципе, и медку, и прочей клубнички в наших верхах хватает, и здесь главы братских до недавнего времени государств очень даже схожи между собой. Один при всем честном народе целовал незнакомого мальчика в живот, другой опекал несчастную, но героическую девочку. Тут, говорят, мелькали в глазах лыжные палки, там под носом развевалось дзюдоистское кимоно. При чем здесь литература, спрашиваете? А вот при чем.

Довольно неожиданным мотто к вопросу об изменениях в истории новейшей российской литературы в свое время прозвучал факт одной из первых встреч президента Владимира Путина с молодыми писателями России. Который предшествовал его последующему рандеву с литераторами уже в качестве премьер-министра. Ну, и так далее, на всех стадиях тандемной демократии, вплоть до присуждения премий авторам детских книжек. Мол, все это были ключевые моменты и знаменательные события, которые трудно переоценить, и власть наконец-то обратила внимание на смысл сегодняшних писаний. И не в стол, заметьте, писаний, не для рынка, а именно в кассу истории, и именно из-под пера молодых. Вполне возможно, что подобным нехитрым образом российский президент уже тогда интересовался возможностью изложения новой истории. Ведь в России, говорят, до сих пор не существует ни новых литературных форматов, ни новых национальных мифов, создающих сей формат, ни хотя бы плохоньких героев, его заполняющих. Бандиты, вампиры, бизнесмены. Безусловно, кто-то задумывается над утопиями Дмитрия Быкова и Ольги Славниковой, тешится очередными историями Бориса Акунина и Евгения Гришковца, расхватывают горячие пирожки от Сергея Минаева и Оксаны Робски, но тайком-то все ждут очередное евангелие от Пелевина! Мол, сей пророк предлагает безжалостный обзор перемен, произошедших в отечестве между изданием его произведений, но поскольку за это время успевают смениться целые пласты монструозных представителей власти, то, по сути, не создается впечатления существенных перемен. То есть, жить можно лучше, жить можно веселее, но только не у всех получается убедительно об этом писать.

Может, нашим дорогим читателям в России не нужны перемены, поскольку им предпочтительнее читать об отечественных лисах-оборотнях и вампирах-аристократах? Вряд ли, не хочется думать, не может быть. Хотя, в принципе, вполне законное желание, если учесть, что до недавнего времени писатели потчевали их рассказами о лишнем человеке и народе-герое, а когда лишними стали все, а в герои вышли менеджеры среднего звена, то начнешь читать даже рекламу в метро. Хотя, вполне вероятно, что в России просто невозможна «новая» литература, поскольку и со «старой» там не особо сложилось. Даже если таковой тамошний президент в свое время назначил «серьезную» литературу, выделив для нее государственную премию «Большая книга»: все равно она не может противостоять «несерьезной», то бишь коммерческой. И даже если Путин считает творчество Дарьи Донцовой легким чтивом, то миллионные тиражи ее книг, а также книг Александры Марининой и Татьяны Устиновой — более неподъемный аргумент в пользу «легкости» российского бытия.

Других писателей у них для нас нет

С другой стороны, писатели, с которыми встречалась и встречается власть, вполне могут осознавать, что сегодня им в своих книжках уж точно не стоит пророчествовать и поучать. Но для упомянутой власти все равно нужен внутренний враг, то есть, извиняюсь, формат, потому как должна же она хоть кого-нибудь (пускай даже не в гроб сходя) да благословить? Вот и встречается Путин то с молодыми и непугаными, то со старыми, но все равно критикующими писателями. И как бы ни отнекивался он на этих рандеву с интеллигенцией, мол, ему такие встречи перед выборами не нужны, но «Три мушкетера» он, оказывается, читал, а его сбежавший украинский коллега и вовсе знаком с творчеством «поэта Чехова». А посему литература и власть остаются, как видим, дружны. И по обе стороны соседского забора кипит процесс не сохранения статуса (власти, литературы, пасеки), а производства хоть какого-то смысла, что, согласимся, смахивает на синдром. Ведь синдром — это общие признаки заболевания. А также симптомы иных пограничных состояний: болезни — выздоровления, эйфории — депрессии, упадка — катарсиса. В отличие от литературной идентичности в России, где она слабо различима среди оборотней с вампирами, украинские болезные литераторы хотя бы в затылке чешут по этому поводу, обнажая суть медицинского приема уже в самих названиях своих книг. В свое время почти одновременно вышли «Синдром приобретенного иммунитета» Ярославы Ивченко, «Синдром стерильности» Наталки Сняданко и «Синдром подснежника» Ольги Деркачовой. Таким образом, украинская литературная герменевтика складывается в нестройные, но статистические штабеля.

Впрочем, это ничего, что украинская власть в писательский народ не ходит. Меньше хлопот тамошним авторам от этого, ведь реакция российской власти на критику, звучавшую в адрес начальства, не заставляет себя долго ждать. Вспомните, как, например, в тот же вечер встречи был отменен эфир на телевидении у Прилепина, посмевшего поинтересоваться нефтяными делишками приятелей сами знаете кого. С одной стороны, писатель Захар Прилепин вроде бы повторил гражданский подвиг музыканта Юрия Шевчука, в свое время задававшего дерзкие вопросы на подобной встрече интеллигенции с Путиным. С другой стороны, получился как бы неслабый пиар власти, мол, «не увели же со встречи с премьером Прилепина в наручниках», как радуется пресса. Да, не увели, поскольку по отношению к писателям иные меры пресечения имеются. Зарубить книжку, запретить эфир — «по техническим причинам», как у Прилепина, или «в связи с трауром», как это случилось еще с одним критиком власти, писателем Владимиром Сорокиным, правда, накануне упомянутой встречи, но все равно на пиар не очень смахивает.

И пускай в украинских краях все это уже проходили, и пару лет назад поэту Сергею Жадану местный исполком отказал в премии имени Бориса Чичибабина за то, что он, в бытность комендантом «оранжевого» палаточного городка в Харькове, публично сжег подаренную губернатором книжку, а недавно от имени этого самого губернатора ему вообще по голове битами настучали, но о новейшей истории дружбы наших писателей с властью все равно стоит напомнить.

Двенадцать обручей в спину революции

Про родную власть современные украинские литераторы никогда не забывали. Пускай даже времена «внутренней эмиграции», когда опальный поэт выходил на улицу и не мог отличить генсека на плакате от классика в книжке, давно миновали, а героическое вставание в кинотеатре в знак протеста против политических репрессий 60-х годов в 2000-х приобрело более прозаические формы. При этом «протестуют», как правило, поочередно, по сплошной эволюционной цепочке, по апологическому, что ли, старшинству. И не без оглядки за соседский забор. Так, автор замечательной антиутопии «Хронос» Тарас Антипович, помнится, следуя за упомянутым Жаданом, заходил в своем «оранжевом» анархизме куда как далеко. Задолго до всех майданных ужасов его сольное флеш-моб-хождение за три моря и два городских квартала на прием к недружелюбной власти предполагало ее отставку, представляете? Это была бесстрашная литературная акция, когда скромный писатель требует уйти всех министров-президентов, и, бросив свое письмецо в ящик для прошений, уходит незамеченным. Подобным образом тот же Жадан, следуя за Юрием Андруховичем, отказывался от славы и судился с Министерством просвещения за три своих стишка, помещенных без его ведома в школьном букваре. Наконец, сам Андрухович в свое время отвергал высшую литературную награду Украины — премию им. Т. Шевченко — уподобившись россиянину Сергею Гандлевскому, ранее отказавшемуся от Букеровской премии. Впрочем, свою награду, хоть и не Букеровскую, но все равно зарубежную и даже немецкую, Гандлевский получил, специально для этого написав роман «Прусская невеста». Недалеко от него ушел и Юрий Андрухович, повторив сей подвиг, и получив за такой же конъюнктурный роман «Двенадцать обручей» премию, но польского розлива.

Хотя, бывало, по старинке даже заигрывали с властью украинских писатели во главе с упомянутым Андруховичем. Помнится, было «Письмо двенадцати аполитических литераторов», направленное против реванша старых сил? Мол, старые силы на то и старые, чтобы не меняться, а с новыми хоть и не в пример труднее, но от них еще чего-то ждешь. А после, не дождавшись, критикуешь, спрыгнув с локомотива революции. Давно это было, да, а помнится, как сейчас. «Я никогда не прошу одному-единственному человеку, который этот реванш допустил, даже не знаю, ради чего? Ради пролонгации своего комфорта? — восклицал Андрухович. — Я поставил на этом человеке крест. Его звать Виктор Андреевич Ющенко».

Как видим, в отличие от своих недавних кумиров в лице хотя бы вышеупомянутого Бродского, якобы не знавшего по имени наших генсеков, украинские литераторы знают власть в лицо и даже по имени. Еще бы не знать, ведь за нее, родную, не одну ночь на Майдане ночевали, надеясь, что новый царь-государь заметит и вышеупомянутый «комфорт», не доставшийся Андруховичу, пожалует. Но знают ли наши президенты наших писателей так, как знаем их мы? Ну, хотя бы кого-нибудь, кроме Цыбулька, который за десять гривен про пчел — знает?

Фото: РИА Новости/Валерий Морев

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Валентин Катасонов

Экономист, профессор МГИМО

Сергей Удальцов

Российский политический деятель

Павел Грудинин

Директор ЗАО «Совхоз им. Ленина»

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости НСН
Опрос
Каковы основные проблемы Российской армии сегодня?
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости Жэньминь Жибао
Новости Медиаметрикс
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня