Мнения / Литература

Бунин, которого мы теряем

Не понимая великого русского писателя, либералы стараются «изгнать» его из литературы. Часть первая

  
2361
На фото: Иван Алексеевич Бунин
На фото: Иван Алексеевич Бунин (Фото: Репродукция Михаила Рогозина ТАСС)

В октябре 2020 года мы будем отмечать 150 лет со дня рождения Ивана Алексеевича Бунина. Кто-то считает его великим русским писателем и ставит в один ряд с Пушкиным и Львом Толстым. А для кого-то Иван Бунин чужой и чуждый автор, идеологический неприятель, представитель враждебного лагеря. Казалось бы, можно от этого отмахнуться: каждому своё. Но, мне думается, существует серьёзная опасность, что складывающийся сегодня ложный стереотип о Бунине может оттолкнуть массу потенциальных читателей от его творчества. В результате возобладает отношение к нему «не читал, но осуждаю», и Иван Бунин из классика русской литературы может превратиться в литературного изгоя, в камерного писателя для небольшой группы преданных поклонников.

Есть деятели — Дмитрий Быков первый из них — кто намеренно «изгоняет» Бунина из русской литературы. Быков, например, пишет: «Бунин, напротив, это какая-то чудовищная, все всасывающая черная дыра, в которой нет ни верха, ни низа, ни правды, ни справедливости. И, что страшнее всего, — это твердое осознание собственных противоречий и, как ни ужасно, полного отсутствия мировоззрения, полной дыры на месте любых ценностей, которая так понятна, так родственна сегодняшнему человеку». Сегодня уже нет никаких сомнений, что Дм. Быков своими пасквилями о Бунине, и не только о нём, расчищает площадку для близкого ему, Быкову, литературного течения. Быков и Есенина изгоняет, и Шукшина с Распутиным, и Шолохова, и под Толстого копает. Быкову вторят сатирик Жванецкий — «надо взять и разровнять» и престарелый рокер Б. Гребенщиков — «Толстой и Достоевский — это писатели с больной психикой».

Но ещё большая опасность кроется в другом. Меня печалит то, что глубоко уважаемые мной люди порой резко высказываются об Иване Бунине. Русский писатель Захар Прилепин в очень важной и любимой мной своей авторской просветительской телевизионной передаче «Уроки русского», выходящей на канале НТВ, в выпуске № 47 говорит о том, что Бунин в Москве 1918 года видел царство хама и азиатские рожи. Писатель и публицист Алексей Колобродов в своей книге «Вежливый герой» пишет: «…в „Окаянных днях“ с идеологией всё в полном порядке — до такой концентрации сословной ненависти к „быдлу“ и социального расизма никогда не дорасти нынешним либеральным публицистам». Девяностопятилетний фронтовик Владимир Сергеевич Бушин (низко кланяюсь ему за великий подвиг, совершенный им и его товарищами фронтовиками) обвиняет Ивана Бунина в коллаборационизме.

Я не хочу сказать, что Бунин ничего такого не говорил и повода к выводам не давал. Не хочу сказать, что Бунин был во всём прав. Я не об этом. Я о том, что нельзя судить о художественном фильме по увиденным десяти минутам этого фильма, а, тем более, невозможно пересказать фильм, посмотрев только десятиминутный фрагмент. Я знаю, что уважаемые мной люди ошибаются.

Читайте также

То есть, формально можно согласиться с тем, что они по-своему правы, что Бунин писал нечто подобное. Но если согласишься с их оценкой, с их подтекстом, то неминуемо исказишь правду о Бунине и потеряешь её. И самого Бунина так можно потерять. Нельзя о писателе судить по одной книге, тем более, если книга написана в окопе во время боя. Его расстреливали, он отстреливался, и мы даже представить себе не можем, что там у них была за война, до какого уровня взаимной ненависти люди доходили.

Кто-то скажет:

 — А что мне до мнения незнакомого мне Алексея Колобродова? У него свои герои, у меня свои.

И будет не прав. Уважаемые мной люди воюют на второй (или уже на третьей) мировой поэзии, чтобы русскую литературу (и грузинскую, и татарскую, и якутскую на самом деле) не подменили под шумок на фрейдизм, социал-дарвинизм, порнуху-чернуху, комиксовых супергероев и прочее фэнтези. И поэтому так досадно оттого, что Алексей Колобродов отправляет Ивана Бунина в лагерь нынешних либералов и назначает его идеологическим вдохновителем таковых. И хочется обратиться к Алексею:

— Алексей, не надо помогать Дмитрию Быкову, у него и у самого хорошо получается очернять наших классиков.

И я уже был свидетелем того как начитанные, интересующиеся литературой и историей люди заявляли, что Бунина не любят, что он вреден, и что его время прошло безвозвратно. Начинаешь выяснять, что они читали. Оказывается читали «Окаянные дни», статьи о писателях и поэтах и «Тёмные аллеи». Спрашиваешь, какие рассказы из «Тёмных аллей» они читали? Нелюбители Бунина затрудняются ответить или не хотят отвечать. Ну, то есть, они почти ничего не читали, а мнение имеют. Как говорится, не читали, но осуждают. Думаю, что осуждают, потому что доверяют авторитетному мнению лидеров и вожаков.

А ещё можно вспомнить пост, гуляющий по социальным сетям. В частности, в лентах уважаемых мной людей я видел этот пост, в котором приведены язвительные высказывания Бунина о писателях-современниках: о Есенине, о Маяковском, о Горьком, о Блоке, о Брюсове, о Фете, о Леониде Андрееве… Подобные посты также способствуют распространению отношения «не читал, но осуждаю». В подобных антибунинских постах приведены бранные слова, чаще всего даже не сказанные публично, не предназначенные для тиражей, а записанные в дневниках, которые Бунин на протяжении всей жизни порывался уничтожить, записанные в определённой ситуации, в дурном настроении, например. Фразы вырваны из контекста, но мнение создаётся и тиражируется. А, между тем, в подобном посте ничего не сказано о более чем десятилетней дружбе Бунина с Горьким. Бунин писал Горькому: «в человеческих отношениях есть минуты, которые не забываются». И еще: «Вы истинно один из тех очень немногих, о которых думает душа моя, когда я пишу, и поддержкой которых она так дорожит». Горький писал Бунину: «Я люблю читать Ваши вещи, думать и говорить о Вас. В моей суетной и очень тяжелой жизни Вы — может быть, и даже наверное — самое лучшее, самое значительное», а ещё: «Вот мне бы хоть один такой рассказец написать, чтобы всю Русь задеть за сердце. Какой счастливец стал бы я. Один бы такой рассказец на радость себе и на вечный помин души». Это Максим Горький о своём друге Иване Бунине и его творчестве. Не сказано в таких постах о том, что Иван Бунин помогал публиковаться Валерию Брюсову. В апреле 1899 года Брюсов пишет Бунину: «…Радуюсь, что даёте приют моим гонимым стихам». Бунин даже как-то раз от Чехова получил выговор за то, что вынуждал его, Чехова, иметь дело со скорпионами и прочими гадами, с которыми он иметь дел не хочет. Бунин говорил о Блоке в 1916 году, что тот «очень, очень талантливый человек. Чрезвычайно талантлив и не по возрасту мудр». Об этом тоже в антибунинских постах молчат. Может Бунин в газетном интервью и слукавил, но есть и другие дореволюционные положительные отзывы Бунина о Блоке. Не сказано о том, что Фет был одним из любимых поэтов Ивана Алексеевича. И к Фету у Бунина, соответственно были завышенные требования. Стихотворения Фета Бунину хотелось подправить так, чтобы в них не осталось слабых, с точки зрения Бунина, мест. Валентин Катаев в «Траве забвения» упоминает о том, что Иван Бунин ведь и произведения своего литературного бога Льва Толстого временами желал переписать. Максималист. Завышение планки по отношению к любимым поэтам очень хорошо характеризует записанное Буниным в дневнике о другом его любимом поэте, о Полонском: «…9/10 — скука, риторика… Зато 1/10 превосходно». А уж к нелюбимым авторам Бунин предельно категоричен. Как-то он записал, что достаточно двух слов, чтобы навсегда испортилось отношение к автору. Бескомпромиссный максималист.

Следует признать, что Бунин был сложным человеком. А кто у нас был простым? Толстой, Достоевский, дуэлянты Пушкин с Лермонтовым, задира Есенин? Все они точно не были золотыми червонцами, чтоб всем нравиться. Мыслитель и философ Павел Флоренский очень правильно подметил о писателе Стендале и обобщил о писателях: «Редко о ком Стендаль говорит без едкости и шельмования, даже о самых крупных и первоклассных деятелях своего времени. Трудно судить, насколько он прав или неправ в своих суждениях, точнее вечных осуждениях, нравственного порядка. Но осуждения крупнейших ученых, мыслителей и писателей, как тупиц, бездарностей, болтунов и т. п. явно несправедливо и не соответствует тому, что доказано их делами. Впрочем, современник никогда, кажется, не оценивает современника справедливо: мелочи жизни, случайности впечатлений, наконец личные столкновения и интересы затуманивают пред ним то главное и наиболее достойное учета, что становится видно через десятилетия».

Если мы беспощадно требовательны к Ивану Бунину, то нужно быть последовательными и заклеймить к примеру Фёдора Тютчева за строчки, посвящённые достоинствам богатых невест. В этих строчках через запятую идут ум, душа и души:

Между московскими красами

Найти легко, сомнений нет,

Красавицу в пятнадцать лет

С умом, душою и душами…

Это же шутка рабовладельца, не иначе. Тургенева можно заклеймить за слова его героя: «Если б провалилась Россия, то не было бы никакого ни убытка, ни волнения в человечестве». У Булгакова, если бы это было возможно, уместно было бы поинтересоваться, кто является прототипом Клима Чугункина-Шарикова: весь безграмотный и лапотный народ или только безграмотные и неотёсанные горожане из третьего сословия. С Маяковского можно было бы спросить за «выброшенного с корабля истории» Пушкина. А с Пушкина — за пренебрежительное «раб» о крепостном крестьянине. Кстати, мне запомнилась и понравилась мысль, озвученная не единожды Захаром Прилепиным, что в XIX веке русскими писателями представители низших сословий описаны, как люди, почти такие же, как писатели, как аристократы, представители элиты, почти такие же, как и полноценные люди, но всё же не совсем такие. Кажется, об этом у Захара и в «Обители» что-то есть. Очень точно подмечено. Если мужик присутствует в литературном произведении времён крепостного права, то он там Шариков до операции, или, в лучшем случае симпатичный Холстомер. Во второй половине XIX века ситуация меняется: герои литературных произведений — представители низших слоёв общества у Льва Толстого, Николая Лескова, Глеба Успенского — перестают быть милыми Холстомерами, которых нужно пожалеть. И у дореволюционного Бунина крестьянин, мужик — это личность. Более того, это очень часто главный герой его произведений.

Мы, сегодняшние, понятия не имеем, что такое ломать шапку и гнуть спину перед их сиятельствами. Мы ухмыльнёмся, читая пост в соцсетях о незадачливых господах, не признавших Льва Николаевича Толстого, одетого по-крестьянски, и обозвавших гения болваном с сияющей лысиной. Мы как к анекдоту относимся к выходке молодого Бальмонта, обозвавшего швейцара негодяем и скотиной. Бальмонт даже грозился убить бедолагу, когда тот не позволил поэту с возвышенной душой и с повышенным содержанием алкоголя в крови забрать из гардероба вместо своего пальто, пальто А.П. Чехова. Швейцар отвечал: «Воля ваша-с». В окошко уже ХХ век вот-вот должен был постучаться. А ведь это наших прадедов при случае осыпали презрительной бранью, а они отвечали: «не извольте гневаться ваше сиятельство». Попробуйте представить себе в наше (а лучше — в советское время) такое сиятельство, которое подобным тоном общается где-нибудь у окошка регистратуры в поликлинике, или у кассы метрополитена. Не долго бы оно так разговаривало — мигом загремело бы в кутузку или в психушку. Чья машина быстрее бы приехала, туда бы и увезли.

Перед революцией не только хрустели французскими булками, были и другие реалии, для всех привычные, и мало кого удивляющие. Помимо сословных предрассудков, имело место и юридически закреплённое бесправие нижних сословий, и не менее прочно зафиксированные законодательно барьеры в получении образования для них же. А ещё голод случался периодически, и эпидемии вспыхивали, и детская смертность зашкаливала. И так далее. И это неприглядное положение дел своими литературными средствами взялся менять Лев Толстой и писатели толстовской школы. Бунин среди первых активно включился в процесс, проповедуя левые взгляды и пропагандируя их. Он чуть ли не единственный в конце XIX в. — начале XX главным героем своих произведений сделал русского мужика. Бунина даже можно считать предтечей писателей-деревенщиков ХХ века, настолько много внимания он уделял крестьянской тематике.

Если судить Бунина за отдельные, вырванные из контекста и из времени фразы, то можно бесповоротно запутаться. Приятель Ивана Бунина переводчик Фёдор Фидлер 25 сентября 1906 года в дневнике записывает: «Зашёл вчера к А.М. Фёдорову (…) Явились Бунин и Найдёнов (…) Речь зашла о Николае II и Бунин внезапно воскликнул: «Распотрошил бы его!». А осенью 1940 года Иван Бунин в дневнике записывает: «…что может быть страшнее судьбы всех Романовых и особенно старой царицы, воротившейся после всего пережитого опять в Данию, старухой, почти нищей, и умершей там!» Ну и какой тут Бунин настоящий? Какого осуждать будем? Или и того, и другого для верности?

Долгие годы дружбы между Буниным и Горьким не были случайностью. Горький не без сарказма отвечал на ругательства Бунина периода «Окаянных дней», иронизировал, что в начале века Иван Алексеевич никак не мог определиться кто он: социал-демократ или марксист. Иван Алексеевич до революции неделями и месяцами гостил у Алексея Максимовича на острове Капри, где собирались люди левых взглядов, впоследствии принимавшие активное участие в большевистской революции. Бунин был лично знаком со многими из них. На Капри у Горького случайных людей не гостило. По издательским делам Иван Бунин довольно активно переписывался с Владимиром Дмитриевичем Бонч-Бруевичем, ведя речь о подготовке публикации бунинских произведений в большевистском издательстве «Жизнь и знание». В марте-апреле 1917 года Бунин и Горький открывали музей революции в Петрограде. Тогда же Иван Бунин подарил свою книгу «Господин из Сан-Франциско. Произведения 1915−1916 гг.» революционеру Г.В. Плеханову с дарственной надписью: «Глубокоуважаемому Георгию Валентиновичу Плеханову Ив. Бунин». Читая дневники и письма Бунина, приходишь к выводу, что поменял своё отношения к революции Иван Алексеевич ближе к лету 17-го года — мужик барина жечь начал, скотину забивать-угонять, да и постреливать самих помещиков, а к Горькому, как мне кажется, Бунин окончательно поменял отношение только осенью 17-го.

Надо сказать, что нынешняя либеральная общественность Ивана Бунина загоняет чуть ли не в ещё более узкие рамки, чем общественность левая. Он у либералов где-то по-над Набоковым, окружённый Шмелёвым и Ильиным. Он в интерпретации либералов должен быть певцом золотых эполетов и вуалек с мушками. А ещё он обязательно должен быть певцом богатой, процветающей империи, которую мы потеряли, то есть только её должен воспевать, и ничего больше. Остальное необязательно учитывать и вспоминать. Я хохотал, когда прочитал в соцсетях приглашение на какой-то подмосковный фестиваль под названием «Антоновские яблоки». В приглашении было предписано брать с собой на мероприятие веера, соломенные шляпки, кресла-качалки, а также по возможности одеться по дореволюционной моде. Мне захотелось в комментарии написать, что сначала читаем одноимённый рассказ Ивана Бунина, а потом готовим зипуны, лапти с онучами и сарафаны. Кокошники тоже можно, они в тренде. Можно охотничьи аксессуары прихватить, будет уместно. «Антоновские яблоки» — это в первую очередь признание в любви к праведной христианской крестьянской жизни: «И помню, мне порою казалось на редкость заманчивым быть мужиком. Когда, бывало, едешь солнечным утром по деревне, все думаешь о том, как хорошо косить, молотить, спать на гумне в ометах, а в праздник встать вместе с солнцем, под густой и музыкальный благовест из села, умыться около бочки и надеть чистую замашную рубаху, такие же портки и несокрушимые сапоги с подковками». Также этот рассказ — гимн охоте, последнему отголоску уходящего помещичьего мира.

В некоторых рассказах И.А. Бунина явно заметно влияние толстовского бичевания высших слоёв российского общества, то есть самобичевания. «В те зимние ночи, когда Митя, среди говора, дыма и хлопанья пивных пробок, до хрипоты спорил или пел: „Из страны, страны далекой…“, Мишка шел с обозом в город… В поле бушевала вьюга… В темноте брели по пояс в снегу мужики, не присаживаясь до самого рассвета» — пишет совсем ещё молодой Иван Бунин в очень толстовском народническом рассказе «Вести с родины», в котором речь идёт о голодной смерти односельчан героя рассказа, образованного молодого человека. Сюжет взят из жизни, кстати. Через двадцать лет в рассказе Бунина «Князь во князьях» толстовское самобичевание проявляется ещё более явственно: трудяге Степану Лукьянову противопоставлена разорившаяся дворянка, которая приказывает, брезгливо отдав горничной вазу с вареньем, из которой ел Лукьян:

— Выкиньте это и вымойте горячей водой.

За полчаса до того дворянка мечтала выгодно продать свою усадьбу этому самому крестьянину.

Иван Бунин раскрывает различные стороны мужицкой жизни. Он описывает и смиренное принятие смерти, и неудовлетворённую жажду подвига, и простонародные суеверия, и материнскую жертвенность. Многого мы сегодня не понимаем. Я пять раз прошёл мимо рассказа «Иоанн Рыдалец». И когда я узнал, что Горький восторгался именно этим рассказом, что именно о нём он сказал: «мне б на помин души хоть один такой рассказец написать», я опять этот рассказ перечитал. И снова не впечатлил он меня — про какого-то полусумасшедшего деспота барина, про совсем сумасшедшего бывшего крепостного этого барина, кричащего зверем и птицей, постоянно битого и после смерти возведённого в святые. А если задуматься, в этом коротком рассказе отражена та их жизнь: и сословная пропасть, и деспотизм, и скоморошничество, и жажда чуда, и поклонение перед блаженным, и вечное покаяние за родительский и дедовский деспотизм крепостников. Бунин и Горький были внутри той истории. А мне, чтобы как-то проникнуться, что-то почувствовать, пришлось потрудиться. Совсем не очевидным для меня всё это показалось, потому что я «здесь и сейчас», а они ТАМ И ТОГДА. Иногда нам кажется, что мы прекрасно понимаем, о чём мы читаем, и что тогда происходило, но это не всегда так.

Историк Андрей Ильич Фурсов в одной из своих лекций сказал как-то, что достаточно прочитать пятнадцать томов Салтыкова-Щедрина, чтобы получить исчерпывающую информацию о российском обществе XIX века, обо всех самых потаённых его уголках. О Бунине вместе с Чеховым А.И. Фурсов нечто подобное говорит касательно начала XX века, упоминая повесть Бунина «Деревня». Эти утверждения — уже весомый повод дорожить творческим наследием Ивана Алексеевича. А ещё ведь, по мнению К.Г. Паустовского, бунинские слова ложатся на сердце, как раскаленная печать. Далеко не каждый писатель обладал бунинской волшебной магической силой слова.

Уместно вспомнить произведения Ивана Алексеевича, отображающие национальный колорит различных народов, народностей и этнических групп. О малороссах у Бунина есть рассказы «Лирник Родион» и «На край света», о молдавском герое — «Повесть о Гоце». Есть у Бунина северный, балтийский рассказ «Велга». Со Шри-Ланки он привёз «Братьев», есть «Молодость и старость» — о притче старого курда, есть цикл рассказов о Святой земле — «Тень птицы». В сегодняшнем глобальном мире безжалостно убивают национальную идентичность, а Иван Бунин борется за неё и сегодня, через сто лет и более после написания своих рассказов, пропитанных национальным колоритом. Нужно сказать, что Бунин, помимо нравов и традиций русского общества, ярко и точно описывал говоры, поговорки, прибаутки, обряды, национальный костюм, жилища, даже рацион питания русского крестьянина, барина, мещанина Чернозёмной полосы. Мы сегодня не знаем, что такое пунька и копоушка, к примеру, а у него можно найти сотни таких незнакомых названий и, при желании, узнать, что за ними стоит. И это не будет возвратом в архаичное, это будет детальным познанием нескольких сотен и даже тысячи лет бытовой обыденной жизни наших предков. Если мы доподлинно не будем знать, что там было и как, доброхоты тут же придумают нам наше прошлое. Постыдное, грязное, убогое и унылое. А ещё нужно отметить, что некоторые бунинские рассказы, «Поздний час», например, это находка для краеведа. Ельчане подтвердят.

Читайте также

И религиозные сюжеты в поэзии И.А. Бунина уместно вспомнить, и христианские и мусульманские, и о погружении в исторические глубины следует не забывать. Валентин Катаев в «Траве забвения» почему-то называет косноязычными строчки бунинских стихотворений, посвящённых русской старине, и при этом восторгается ими. У Катаева, косноязычие — особый комплимент Бунину. Видимо это эпитет. А мне строки:

Бысть некая зима

Всех зим иных лютейша паче.

Бысть нестерпимый мраз и бурный ветр,

И снег спаде на землю превеликий,

И храмины засыпа, и не токмо

В путех, но и во граде померзаху

Скоты и человецы без числа,

И птицы мертвы падаху на кровли.

— живо представляются написанными на полуистлевшей пожелтевшей бумаге, едва читаемыми современным человеком письменами, похожими на окровавленные кривые сабли степняков и пляшущие языки пламени. Кажется, что эти строки не в ХХ веке писаны, а являются чудесным образцом средневековой русской поэзии.

А ещё мне думается, что один только перевод поэмы Генри Лонгфелло «Песнь о Гайавате», сделанный Буниным — это уже заметный вклад в русскую литературу.

На гробницах наших предков

Нет ни знаков, ни рисунков.

Кто в могилах, — мы не знаем,

Знаем только — наши предки…

А этот перевод — ведь всего лишь одна тысячная от всего богатого и многообразного наследия Ивана Алексеевича. Надо ценить и беречь его.

Новости СМИ2
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Последние новости
Цитаты
Андрей Гудков

Экономист, профессор Академии труда и социальных отношений

Михаил Делягин

Доктор экономических наук, член РАЕН, публицист

Лариса Шеслер

Председатель Союза политэмигрантов и политзаключенных Украины

Комментарии
Новости партнеров
Фоторепортаж дня
Новости 24СМИ
Новости Лентаинформ
Новости НСН
Новости Финам
Рамблер/новости
Новости Жэньминь Жибао
В эфире СП-ТВ
Фото
Цифры дня